Большой зал был действительно большой комнатой, но с низким потолком, в которой властвовал колоссальный обеденный стол. В дальнем конце холла находился подиум, где располагался стол меньшего размера. Уайлд сделал вывод, что комната должна была иллюстрировать собой жилые стандарты тюдоровского столетия. Стол и буфеты, сделанные из цельного дуба, были вполне в состоянии накормить буйную компанию сторонников Ланкастеров; стулья были тоже старинными, но стенные панели, изысканно украшенные арабесками из переплетавшихся средиземноморских листьев, служили подтверждением, что какой-то из елизаветинских Керли добрался-таки до теплой Европы, а потолок, украшенный лепниной, и громадный кирпичный камин доказывали, что семья шла в ногу с меняющимися вкусами. К сожалению, стенные панели по большей части скрывали картины с изображением оленей.

— Большой зал, сэр, — произнес Холлиуэл почтительным шепотом. — Здесь в ночь на 16 февраля 1556 года, в разгар бушевавшей вьюги, когда озеро покрылось толстым слоем льда, сэр Арчибальд Керли предложил королеве Марии Кровавой стать его женой, сэр. Сэр Арчибальд впоследствии был казнен.

— Это меня ничуть не удивляет. Мне кажется, что леди уже была замужем.

— В самом деле, сэр? Если позволите, я принесу вам воду.

Уайлд уже успел удостовериться, что от главной лестницы его

отделяла только ширма. Он дал Холлиуэлу время дойти до кухни и направился к лестнице. Дом не был совершенно безмолвен. Пол над его головой скрипел. Он рассчитал, что у него есть по крайней мере пятнадцать минут; либо Холлиуэл, либо Парсонс сейчас уже на пути к дороге, чтобы убедиться, действительно ли там стоит машина и кончилась ли вода в радиаторе.

В шесть скачков он преодолел лестницу и оказался в зале, который наверняка носил название главного и до сих пор оставался таковым. Мебель здесь была из орехового дерева, и Уайлд заподозрил, что нынешний владелец дома мальчиком мог наблюдать, как ткались гобелены, украшавшие древние стены. Но одинокие маленькие клавикорды выглядели и в самом деле старинными. Он нажал на клавишу и не услышал ничего; взглянув под крышку, он убедился, что большинство перышек отсутствовало.

— А вы наглец! — В арочном проеме над лестницей стояла женщина. Она была невысока, ее строгое черное платье спускалось от плеч до колен чередой горных цепей. Волосы у нее были алые, но краску следовало обновить. Голова имела абсолютно круглую форму, как футбольный мяч, а цвет лица представлял собой смешение белого с розовым. Голос звучал резко. Уайлд подумал, что жизнь становится все труднее с каждым днем, но она была несравненно лучшим вариантом, чем Холлиуэл. Глаза у женщины были зеленые и счастливые, а губы привыкли к улыбке.

— Старинные вещи завораживают меня, — сказал он. — Вы, должно быть, леди Керли.

— Ну вы и штучка. — Женщина, вздрогнув, захихикала и стала смотреть, как он приближается. — Сэр Реджинальд не женат.

— Глупец. Меня зовут Хоуп. Гарри Хоуп. Миссис?..

— Наглец!

Уайлд протянул руку:

— Подождите. Дайте подумать… Нет, не говорите. Беатрис? Мэри? Нет, не говорите. Максин? Не Тэда?

Женщина хихикнула:

— Рода. Рода Гудерич. Ну, вы штучка. Вас здесь вовсе не должно быть. А уж трогать пианино…

— Рода. Я должен был догадаться. В вашем лице есть то особенное качество, которое неизбежно означает особенное имя.

— Ах вы чертовский наглец. Я могла бы сказать это, когда вы еще только шли по аллее. У нас бывает немного посетителей, совсем немного. И в дождь тоже.

— Мне нужна вода для машины. По крайней мере, так я сказал. Договорился внизу со старым хрычом. Напомните, как его зовут?

— Мистер Парсонс, вы имеете в виду? О, он что-то отдельное, это точно.