— Привет, пап, — сказала она.

Это может показаться странным, но первое, что я испытал в тот момент, было жгучее чувство стыда. Ничего подобного со мной не случалось с тех давних времен, когда я был достаточно молод, чтобы ходить с девчонками на танцы и когда в один из таких вечеров наша машина забуксовала на грунтовой дороге, куда мы заехали, разумеется, намеренно — хотя говорить об этом вслух было не принято. Было уже почти четыре часа утра, когда мне в конце концов удалось доставить домой свою спутницу, всклокоченную и в перепачканном в грязи платье, и при этом ещё столкнуться с её родителями, которые, оказывается, не спали, ожидая возвращения дочери.

Теперь же передо мной сидел Большой Сал Фредерикс собственной персоной: он был, как говорится, воротилой преступного бизнеса, но помимо этого он был ещё и отцом, и его дочь стояла рядом со мной после целой ночи, проведенной в моей обществе. Ее замечательные золотисто-рыжие локоны, как обычно, выбивались из прически, трогательно спадая на уши, дорогие туфельки-лодочки были безнадежно исцарапаны об острые камни и колючки, а белое пикейное платьице уже совсем не отличалось кипельной белизной и к тому же было основательно измято. Видимо, возможности юношеского организма быстро восстанавливать силы тоже, увы, не безграничны, и она расстратила их без остатка за последнюю ночь. И её наряд был красноречивым тому свидетельством.

Она выглядела совсем юной и чем-то похожей на разряженную пай-девочку в конце бурной вечеринки, и мне стало стыдно за себя. Лично я тоже не обрадовался бы, если бы вдруг какой-то мужик доставил мою собственную дочь домой вот в таком виде — и уж тем более, если бы он ей по возрасту почти в отцы годился. В какой-то момент мне даже захотелось искренне раскаяться в содеянном и попросить прощения. Но Салли Фредерикс избавил меня от подобной необходимости.

Он встал со своего места, продолжая разглядывать нас. Затем вышел из-за стола, подошел к своей дочери и ещё какое-то время оглядывал её с ног до головы. И вдруг отпустил ей звонкую пощечину.

— Ах ты, шлюха! — прошипел он.

Затем он взялся за меня, пустив в ход кулак. Удар получился весьма ощутимый, неспешный, но, как говорится, от души. Мне удалось вовремя откинуть голову назад, иначе он наверняка сломал бы мне челюсть. Я упал. Пусть думает, что я действительно схожу с ума от боли, хотя, на самом деле, это было не далеко от истины. Однако этого ему показалось мало. Он подошел ко мне и с силой пнул ногой в ребра. А затем снова отправился к своему письменному столу и сел в кресло, с гордым видом растирая костяшки пальцев.

Отдышавшись, я украдкой взглянул на Мартеля, который еле заметно кивнул, давая тем самым понять, что уже можно вставать. В каком-то смысле даже приятно иметь дело хотя бы с одним профессионалом. С профанами все обстоит совсем по-другому. Там приходится быть постоянно начеку, ибо с перепугу они могут натворить такого, на что специально никогда не отважатся. Я знаю по-крайней мере об одном таком случае, когда очень хороший агент был застрелен одним чересчур нервным мальчишкой с фермы, у которого хватило воображения лишь для того, чтобы наставить на него ружье и спустить курок.

Но уж если рядом находится сам Мартель, то можно быть уверенным, что тебя не убьют случайно или по ошибке. Мне показалось, что он смотрит на меня со злорадством. Он с явным интересом наблюдал за показательным наказанием, устроенным мне Фредериксом, зная о том, что для того, чтобы не выйти из роли, я буду вынужден притвориться слюнтяем… Я с трудом встал с пола и взглянул на девушку, которая все ещё держалась одной рукой за щеку, с неприкрытой ненавистью глядя на отца, восседающего за столом.

— Что это за урод? — грозно спросил Фредерик. — Еще один из тех придурков, с которыми ты таскаешься по барам? Разве я тебя не предупреждал…

— Предупреждал, — сказала она, отнимая руку от щеки, на которой теперь красовался яркий след от пощечины, который, конечно, мог со временем сойти сам собой, а мог и превратиться в настоящий синяк.