Дэнни почувствовал приступ рвоты. Неожиданно для самого себя он вытащил из тела нож и стал наносить все новые и новые удары, превращая Лилипута в жуткое месиво из внутренностей, белой бороды и одежды. Наконец Дэнни не выдержал. Его начало рвать. То, что осталось от Лилипута, покрылось комками блевотины. А мальчик все бил, бил, бил… Но вдруг эта мерзкая каша вполне отчетливо пропищала (Дэнни различал каждое слово):

– ТЫ МЕНЯ НЕ МОЖЕШЬ УБИТЬ! Я – не то, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ! Я – СОВСЕМ ДРУГОЕ! – Дэнни увидел в кровавой каше две не соединенные между собой полоски губ с прилепившимися к ним белыми волосиками. Губы казались отдельным существом среди пузырившейся массы внутренностей и блевотины. Выговаривая слова, они шевелились, хотя, как показалось мальчику, двигались совсем не так, как нужно было, чтобы их произнести. – Если б ты меня увидел таким, какой я на самом деле… – верещали губы; тонкий осколок белой кости просунулся между ними. – Твой разум бы НЕ ВЫДЕРЖАЛ! И меня нельзя убить; я останусь НАВЕЧНО. Пока существуют люди, Я БУДУ ЖИТЬ! – Обломок кости исчез между губ, точно испугавшись Дэнни.

При виде шевелящихся губ среди месива из мяса и блевотины Дэнни показалось, что он сходит с ума. Уже не думая ни о чем, он взмахнул ножом и… принялся бить, раз за разом, по губам Лилипута.

– ТЫ… ПЛО… МАЛЬ… ОЧЕНЬ ПЛ… – Удары словно рассекали слова. Дэнни перестало рвать, рвать было уже нечем, но желудок по‑прежнему спазматически сокращался. Лоб горел, в висках стучало, холодный пот стекал быстрыми струйками по спине, а правая рука казалась неживой. – ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛ… ВАМ ВСЕМ БУД… ПЛО… ЭТ… СТАН… ГОРОД… НАВ… И… Т… СДОХ…

Еще удар, и от губ ничего не осталось – они продали в кровавом месиве. Голос оборвался, но звуки, похожие на те, что слышатся, если залить молоком кукурузные хлопья, все продолжались. Дэнни смотрел остекленевшими глазами на куски мяса, осколки кости и ошметки миниатюрных внутренностей, плавающие и медленно кружащиеся в желто‑красной жиже. Внезапно из этого месива высунулась ручка. Это могло показаться даже забавным, если б не было так страшно. Дэнни похолодел всем телом. Ручка была в кровавых пятнах, на коже и между пальцами приклеились кусочки кости и (как показалось Дэнни) печени. Рука сжалась в кулачок, который одну‑две секунды сотрясался, грозя Дэнни. Затем кулачок стал пропадать, тая и расплываясь, словно мороженое на солнцепеке. В этом кулаке, только что им виденном, как будто сосредоточился весь пережитый им ужас, и приступ страха и омерзения был так силен, что у Дэнни едва не подкосились ноги. Мальчик чудом удержался на ногах. От стоявшей перед глазами картины к горлу снова подступила тошнота. Дэнни ощущал трепыхания своего желудка, словно живую птицу. И мальчик… не выдержал.

Он бросился прочь из комнаты. Одним рывком Дэнни распахнул дверь и… с разбегу налетел на отца. Он ударился ему головой в солнечное сплетение. Отец отступил на несколько шагов назад, но, по‑видимому, страх за сына был так силен, что Уилл лишь мгновение постоял, держась руками за ушибленное место, потом бросился к обезумевшему от страха и отвращения сыну.

– Что такое? О Господи! Что с тобой? – Отец тряс его, как тряпичную куклу, и от этой тряски мальчик заикался и проглатывал слова:

– Там… Лиллип… я… не… нож… меня вырв… я… не могу… кулач… и… гово… мне стра… папа… пече… рве…

– О Боже! Почему у тебя лицо в крови и…

– Я не… плащик весь… бе… бород…

– …рубашка вся забрызгана? Дэнни, что с тобой? Ты ранен, Дэнни? Мальчик мой, что случилось?

Уилл прижал к себе ребенка, глядя перед собой невидящими глазами.