– Дэнни, да ответь ты! Тебя как будто ударили по голове. Скажи, что с тобой?

– Сид! – Взгляд Дэнни прояснился, но лишь чуть‑чуть. – Мне надо поговорить с тобой.

– Говори. Вот он я! Говори.

– Нет. Не сейчас. Сейчас мало времени. Потом.

– Ну хорошо! Пусть потом. Но о чем ты хочешь поговорить, а?

– Я тебе все скажу. Я давно хотел с тобой поговорить. Но боялся, что ты не поверишь и будешь смеяться. Ты – мой единственный друг. Но я не решался. Теперь же мое терпение лопнуло. Это уже слишком.

– О чем ты говоришь, Дэнни? Я не понимаю.

– После школы я позвоню тебе, Сид. Мы договоримся, где встретиться, и я обо всем тебе расскажу.

– Ну ладно. Как знаешь. – Сид недоверчиво посмотрел на Дэнни. – Где твой ленч? Ты что, забыл?

– Мне не хочется есть, – вяло промямлил Шилдс.

– Брось. Возьми вот у меня. – Абинери протянул ему бутерброд с сыром.

Дэнни сглотнул, скривился и махнул рукой:

– Мне не хочется. Ешь сам.

– Мне тоже что‑то расхотелось, глядя на твою бледную рожу. Аппетит пропал. – Сид завернул бутерброды. – Да что с тобой, Гроза Новой Англии? Скучаешь по лету?

Однако никакие шутки друга не могли рассмешить Дэнни, и вскоре мальчики разошлись по своим классам. Дэнни постепенно освобождался из‑под власти увиденного. И в конце последнего урока ему еле сиделось на месте. До мальчика вдруг дошло, что нужно спешить домой. К матери. Дэнни заметил – его состояние после утреннего посещения было не таким, какое следовало бы ожидать. Он не впал в истерику, не побежал в полицию, не предупредил маму. Какая‑то заторможенность и желание, чтобы все оставили его в покое, – так можно определить состояние Дэнни. Это желание покоя обволакивало разум, словно путы, разорвать которые невозможно, так что лучше и не пытаться, только поранишься. И все‑таки Дэнни нашел лазейку, вернее, слабину в этих путах, и в его мозг начала поступать свежесть и стремление хотя бы что‑то осмыслить. Ясно одно – теперь он полностью уверен, что столкнулся с тем, что вряд ли когда‑нибудь сможет себе объяснить. И уж за советом к родителям, вообще к взрослым идти бессмысленно. Само существование Лилипута невозможно. И если Дэнни – единственный, кто его видел (а он не сомневался в этом), то ему вряд ли поверят, ведь даже новорожденные дети (то есть самые маленькие) намного выше и крупнее Лилипута. Но еще более абсурдным было то, что, кроме Лилипута, у них в доме существует еще нечто. Девочкой назвать это существо у Дэнни не поворачивался язык. Нечто давно умершее, но все‑таки… живое. Но и это не все. Самым ужасным было даже не само появление чудовища в виде живого трупа одной из дочерей Тревора, а то, что его видел только Дэнни. Каким‑то шестым чувством Дэнни догадался: оно безопасно. В том смысле, что не в силах нанести ощутимого физического вреда. Как мираж. Мальчик даже подумал: не потому ли мама не почувствовала, как у нее вырвали волосок? А вдруг Дэнни видел только воображаемую картину, а на самом деле никто у матери ничего из головы не вырывал? Конечно, он мог и ошибаться, но уверенность в безвредности утренней гостьи почему‑то все росла. И в конце концов он пришел к выводу, что главная проблема – Лилипут. Тот по‑настоящему живой, неизвестно только, подвержен ли и он смерти, как люди. Получалось, мисс Тревор всего лишь «кукла», подсунутая вместо денег, и предназначалась она для отвлечения его внимания. Или что‑то в этом роде. Вот тогда Дэнни и вспомнил, что лепет Лилипута крутился вокруг одного – смерти его матери.

К счастью, учебный день подходил к концу, и Дэнни, ни минуты не раздумывая, со всех ног помчался домой. Теперь Гризли Ллойд казался ему детской забавой.