|
Эла-о-о! Эла-о-о! Я откопал расплющенный на мостовой жестяной паровозик И плакал, как плачут все матери мира в страхе пред жизнью, Своею ногой пантеиста споткнулся о швейную машинку вдовы, умерщвленной штыком, И бедная, мирная эта машинка копьем мне сердце пронзила.
Да, я во всем виноват, я, солдат, Что всех убивал, насиловал, жег и рушил, Нечистая совесть моя, мой позор отбрасывают безобразные тени, Подобные Агасферу, бродили они со мною по свету, А вслед за моими шагами другие шаги громыхали, размашистые, как бесконечность.
Внезапно заставил меня закрыть глаза физический страх от возможной встречи с Богом. Абсурден Христос, искупающий все преступления и все насилия, Мой крест - во мне, недвижный, жгущий, крушащий, Все вобрала душа моя, безбрежная, как вселенная.
Я вырвал игрушку из рук ребенка и ударил ребенка. Глаза у него - как глаза моего сына, который у меня, быть может, еще родится и которого также убьют, Испуганно и благочестиво молили меня за всех, того не ведая сами.
Из комнатушки старухи я выволок портрет ее сына и разорвал на клочки. Испуганная и бессильная, она зарыдала... Я внезапно понял, что она - моя мать, и всей кожей ощутил страх божий.
У бедной вдовы разбил я машинку. Она захлебнулась рыданьем, забыв о швейной машинке.
А что, если в мире ином у меня будет дочь, и она овдовеет, и с нею будут так обращаться?
Я, будучи капитаном, велел расстрелять крестьян дрожащих, Позволил насиловать дочерей, чьи отцы привязаны были к деревьям. Теперь я понял, что все это произошло в моем сердце, Что все это жжет и душит и я не могу шевельнуться, не ощутив этой боли. Боже, сжалься надо мной, никого не жалевшим!
ТРЕБУХА В ТОМАТНОМ СОУСЕ
Однажды, в недорогом ресторанчике, вне времени и пространства Мне подали любовь - под видом холодной требухи в томатном соусе. Я вежливо сказал посланцу кухни, Что предпочитал бы есть ее горячей, Что это блюдо - требуху в томатном соусе - холодным не едят. |
