Всё равно, что ковыряться пальцем в анальном отверстии, а потом дурно пахнущими фалангами извлекать на свет божий засохшие сопли из шнобеля. Если гигиеническую процедуру никто не видел, то эпизодом можно либо пренебречь, либо тайно гордиться, как гордятся сильные люди попранием морали и маразматических устоев. Если же кому-то довелось лицезреть ископаемые движения пальца — всегда можно сделать вид, что данная последовательность ковыряния — всего лишь преднамеренный эпатаж…

Нет у народа огненной воды. Пожрали всё. И не лезло — по обильным заблёванностям определяю — а затолкали. Про запас. Верблюды хреновы.

Возвращаться пора. К раздражённым девочкам, к пустой стекляшке, которую после позорного распития на шестерых и бутылкой назвать стыдно, к недоеденному закусю — двум кусочкам белого хлеба. Тошно, а надо: ждут меня.

Взгляд с порога — безнадёга, прям не заходи — умри на месте, а с утра воскресни, дело к ночи, тело хочет, аж хохочет. Тьфу ты, ёлки зелёные, вот так всегда: вместо наслажденья материально жидкого суррогат глупейших мысленных экспромтов. А всё из-за неудовлетворения естественной потребности — кислые лица в тишине и без бокала нет вокала.

Рассказать сказку? Как раз под настроение. Вот такую:

Принц обошёл всё королевство и достал напяливать хрустальную туфельку на ноги, ножки и откровенные копыта. И никому туфелька не пришлась впору. И вот однажды потерявший всяческую надежду принц случайно забрёл в бордель. Случайно? Ну-у-у… Случайно. Навстречу вышла старуха с провалившимся от сифилиса носом, настоящая ударница орального и вагинального, а также анального труда. И представьте себе, ей-то туфелька… Они жили недолго и несчастливо…

Вот такая вот сказка. Не-а, лучше не рассказывать. Не поймут.

Остановку разрядил Валера.

Дверь открылась и внутрь впорхнула Налётова. Если, конечно, прохождение дверного проёма весьма плотной комплекцией можно охарактеризовать глаголом «впорхнула». Но не будем придираться к словам. Не будем мелочными. Если девушке хочется, чтобы окружающие ассоциировали её с глаголом «впорхнула», кто против? Точно не я.

Её личико раскраснелось и прямо-таки излучало в пространство длинные волны восторга. Ну, может, средние. Но точно не УКВ.

— Я Валерку спать уложила, — сообщает она, мечтательно закатив крохотные глазки. — Он так нажрался, так нажрался.

Это комплимент или оскорбление?

— А вы почему такие грустные?

Овчалова дежурно улыбается и моментально настраивает тембр голоса до нужной степени елейности:

— Што ты, Леночка, и совсем мы не грустные, — и сразу же себе противоречит: — Грустные, потому што сегодня последняя ночь в колхозе, и мы больше сюда не приедем.

Налётова принимает сказанное за натёртый бархаткой рубль и вмыкает за компанию. Ей хорошо: она выпила явно больше чем недоделанные сто граммов, и теперь имеет возможность ПРАВИЛЬНО грустить. А мы нет — на сухую ПРАВИЛЬНО погрустить ещё никому не удавалось.

Из-за приоткрытой двери появляется голова Валеры. Голова цветёт и пахнет. Голова просто счастлива и потому лишена условностей. Голова лыбится и фамильярно требует:

— Налётова, пошли ещё трахаться! Или ебаться? Я хотел сказать спать.

Ленка вздыхает, всем своим видом являя конкретно помолодевшую и не страдающую отсутствием аппетита мать Терезу: типа, и не хочется, а надо Валерочку уложить, а то набедокурит дитё малое, начудит. Такая уж, девки, бабская доля: они бухают, а мы смотри, чтоб чего не приключилось, вот.

А что? Кто против? Только не я.

Ведь последняя ночь.

Завтра уезжаем.

Тела, праздно шатающиеся (в прямом смысле) по лагерю, стреляют друг у друга сигареты.