— Шурик, у тебя сигаретки не будет? — Овчалова обладает интереснейшим речевым аппаратом, способным в зависимости от ситуации до неузнаваемости изменять характеристики: послать нахала — басы, грубить маме — фальцет. Сейчас она спрашивает голосом, которым разговаривает с малознакомыми взрослыми и когда ей что-нибудь нужно — голосом маленькой наивной девочки.

Я пожимаю плечами:

— Киса, последнюю утром докурил.

Она смотрит на меня взглядом из разряда ЧИСТО ЖЕНСКИХ — взглядом марки «ты же мужик, ты должен всё уметь, придумай что-нибудь».

Подобная ситуация — ни сигарет, ни денег — со мной однажды уже случалась. Тогда я да Сусел выручились самокрутками из чая. Было дело, курили сушёную крапиву, по синьке перепутав с мятой. Вкус крапивного дыма напоминал жареную рыбу — я чуть не проблевался.

Возможно это выход. Для Ольги. В смысле, самокрутка.

— Киса, у тебя чай есть?

— Есть.

— Будешь?

— Да не хочу я чаю! Я курить хочу!

— Вот я и говорю: чай будешь курить?

— Чай?

— Чай.

— А можно?

— А кто тебе запретит?

— А как?

— Сделаем самокрутки или «козьи ножки», смотря шо тебе больше нравится, и подымим. Тебе самокрутку или «ножку»?

— А што лучше?

— Без разницы. Один хрен…

Чай оказался хорошим и дорогим. В гранулах. Нда-а-а, такой я ещё не курил. Бог миловал. До сегодняшней ночи. Ага, не миновала меня лажа сия.

Гранулы я аккуратненько ложечкой размял. Поначалу, конечно, переусердствовал — в порошок. Первый блин боком. Но это меня не смутило, и дальше дело заладилось.

— У тебя бумага есть, — спрашиваю.

Молчит, и покраснела.

— Мне не для ЭТОГО, — говорю. — Мне, знаешь, как папиросная, чтоб свернуть и туда чай засыпать.

— Тетрадка подойдёт?

— А потоньше что-нибудь есть?

Тьфу ты, дура, опять засмущалась.

— Газета там какая-нибудь?

Нда-а-а, лучше б я этого не говорил: девку так в краску вогнал, что боюсь, как бы кровь носом не пошла.

— Ладно, мать его, давай тетрадку…

На балконе предрассветные сумерки. Впрочем, как и за балконом. Курим.

Я ощущаю каждым рецептором вонь от жжённой бумаги и тлеющего чая. Я пропитан вонью насквозь: просочившись через кожу, жир и мышцы в лёгкие, а затем назад, отфильтрованный телом мерзкий запах расползается гарью пожарищ и копотью крематориев. Сначала его жертвой становится наш обожаемый ЛТО, потом родной Харьков, вся Украина и, наконец, в Штатах пиплы останавливаются посреди стритов и принюхиваются под звон пикирующих с неба инопланетный звездолётов-тарелок, не справившихся с внезапной газовой атакой. Так им и надо.

Не знаю как тарелки, но в соседней палате запах учуяли: Копейка перестал изводить сексуальными домогательствами Аньку Грибай и прискакал с просьбой оставить на пару тяг.

Окурки, рассыпая искры, падают.

Мне до защемления сердечной мышцы хочется, чтоб внезапный порыв ветра закружил их в танце бешено влюблённых светлячков, чтоб ночь запятналась мельканием огненно-точечных узоров. Упали. Копейка возвращается на прерванную битву 1-го Полового фронта. Похоже, превосходящие силы собираются выйти на направление Главного Удара. Выдержит ли Анькин укрепрайон? Она и раньше была слаба на передний край обороны…

— Всё равно хочется курить.