Сегодня и за продуктами не ехать — Николаша десантные штаны ещё вчера постирал.

Сегодня — домой.

Встаю и топаю вниз. По пути встречаю Зама. Зама шатает. Не от усталости:

— Поссать?

— Ага.

— Вдвоём?

— А почему бы и нет?

Его кидает по сторонам — вихри враждебные, знаете ли — я направляюсь чётко, с толком и расстановкой. Я вчера чай пил. А Зам ХЕРНЁЙ НЕ СТРАДАЛ. Было у него похвальное желание: расплывчатую и задвоенную колхознозность домой довезти, маме показать: вот такая, мама, наука геометрия — икс-игрек-радикал. А заодно и похмельный синдром захватить. Чтоб было чем в дороге заняться. В автобусе. На ухабах. Это же так увлекательно: пытаться сувениры не расплескать. На соседей.

Что-то не так — ощущение слежки, описанное ещё незабвенным Фенимором Купером. Я не Чингачгук, но тоже парень хоть куда — вонзаюсь с разворота томагавком взгляда в очи Пупсика.

— Зам, греби ровнее. Арина Ивановна смотрит.

— Да? Ну, тогда я побежал!

Бег с препятствиями — дугами с радиусами закругления метра в три. Завораживающее зрелище. Особенно впечатляли манёвры огибания отдельных личностей, бредущих навстречу и таких же хмурых попутчиков. А когда он выбил локтём сигарету изо рта устало-печального Терминатора…

Вот и «зелёный домик».

Расстёгиваю пуговички ТАМ и достаю из-под резинки трусов… Что за странные звуки? — глухие удары. Потребность борется с любопытством. Любопытство побеждает.

Да-а-а… Копейка, с методичностью дятла, бьётся телом о перегородки надочкового отсека: то о правую стукнется, то левую рёбрами прижмёт. Ну и чайником добавит — как же без чайника? Чайник — он же везде голова, особенно если мозгов нету. Без чайника ведь и звук — не звук, а так, невыразительность одна, фальшиво звучащая.

Наконец Копейка припадает грудью к стенке сортира — цель: зафиксироваться — нет в жизни стабильности. Ноги непроизвольно дёргаются, почти нащупав дырку для проваливания фекалий, а, учитывая габариты Копейки, сиё отверстие и для проваливания всего тела тоже сгодится.

Интересный способ суицида.

Облегчённый Зам и аналогичный Слон проникаются жалостью к товарищу: расстёгивают и извлекают, а во время истечения и поддерживают — истинно самаритянское милосердие! Правда, благородство душевных порывов заканчивается, когда они начинают выяснять, кому именно придётся засунуть и застегнуть. В результате Копейку оставляют спать на деревянном жёлобе, на писсуаре то есть: ширинка настежь, содержимое предоставлено вниманию комаров и мух, ага, сама мужественность беззащитно выглядывает, покачиваясь в такт содрогающейся диафрагме…

А потом — завтрак: все, как один, зелёные — учителя включительно, а я с аппетитом уминаю молочную кашку.

Возвращаюсь в палату. Кабан ещё спит. Бужу не садизма ради, а из сочувствия: вдруг ему жрать хочется? Понимаю, вероятность — один шанс против тридцати миллионов, что он проголодался, а не блевать начнёт, прежде чем раскроет запухшие очи.

Один против тридцати миллионов? — ха! — блюёт, не расшторивая ресниц.

— Олег, вставай! На завтрак пора.

— Иди на хуй, — лаконично, зато по существу.

— Олег, не гони, уезжать скоро, собираться надо… — и ещё сотня благоразумных доводов. Ответ, конечно, предопределён:

— Иди на хуй…

Но я назойлив как комар над полуночной кроватью. И — получилось! Не с пятьдесят пятого раза, но всё-таки — сейчас Хрюка наконец встанет!

Спешите видеть! Коронации российских императоров — школьные постановки в сравнение с этим шоу!

Вязкие движения, мутный травяной пигмент моргал — под цвет хлебала, грязно-белые плавки — тело поднимается.