Харин отмечала его бледность и прежде. Пару раз думала о том, что он заболел, но тут же отметала нелепые мысли прочь. Как бог может заболеть? Никак, он же…

– Да, – с полной уверенностью отвечает Харин. – Да, боги бессмертны. Тебе же миллион лет, как ты можешь умереть?

– Всего лишь двадцать тысяч тридцать шесть.

– Вот же ерунда какая!

– Не ругайся.

Тангун не скрывает улыбки, будто происходящее его совсем не волнует. Прижимает руку ко рту, кашляет. Сквозь его тонкие пальцы струятся кровавые нити, и зрелище это столь же красиво, сколь и пугающе. Харин жмурится, не в силах смотреть на Тангуна, ей становится нестерпимо больно.

– Ты ведь пришла поквитаться со мной, – говорит Тангун. – Но отчего мне кажется, что ты грустишь?

И правда, отчего? Не каждый день видишь умирающего бога. Теперь Харин понимает, почему на пути к Тангуну её задерживало всё подряд: она не должна была застать его смерть. Никто не должен наблюдать подобное.

– Почему ты умираешь? – тихо спрашивает Харин, голос срывается, она сипит. – Ты изнутри гниёшь, у тебя чума?

– Нет, но ты почти права. Моё тело гниёт, поскольку неспособно больше удерживать опасную силу внутри. Я слишком долго служил тюрьмой для монстра, и моё время вышло.

Осознание пронзает Харин точно молния, оставляет после себя грохочущее эхо.

– Ты не вырастить пульгасари хочешь, – выдыхает она. – А выпустить. Тебе для этого тела нужны?

Тангун медленно кивает. Его длинные волосы спадают к лицу и закрывают заострившуюся скулу.

– Из них я соберу клетку для пульгасари и посажу туда, когда он вырвется из меня. Остальное завершит Союль.

– Что, освободит его? – рычит Харин сквозь зубы.

– Нет, что ты. Он убьёт его. Обряд должен вернуть пульгасари его изначальную природу, собрать из него почти-человека. И Союль завершит нашу миссию.

– А ты?..

– Ох, дорогая… Если я расскажу тебе весь план, то нарушу обещание, данное гоблину.

Харин дрожит, не зная, какой эмоции позволить захватить всё тело – злиться ей на Союля и Тангуна за обман или бояться грядущего. Если бог всех существ умрёт, кто будет судить квемулей, кто будет возвращать души в Великий Цикл? Кто будет даровать квисинам перерождение и новые жизни? Даже если Харин представляла, как вонзает когти в горло Тангуна, она никогда не думала, что в самом деле убьёт его. Никто не может убить бога. Никто не должен убивать бога.

– Что за обещание? – наконец спрашивает Харин. От неё всё скрывали так долго, что она не знает, где в её жизни истина переплелась с ложью и когда именно она стала марионеткой игр Тангуна. Злость на него помогает взбодриться. – Что ты пообещал Союлю?

– Время, – просто отвечает Тангун. – Я обещал, что у него будет время, чтобы рассказать тебе правду. Я обещал ему, что огражу тебя от бед, что ты будешь под моей защитой.

– Это ты мне обещал, – напоминает Харин. Тангун кивает.

– Да, когда ты пришла ко мне и попросила спасти от гоблина. А прежде о спасении для тебя молил он. И я удовлетворил оба ваших желания. У Союля было время, чтобы всё рассказать, но он его упустил. Я не виню его. В конце концов, стать клеткой для пульгасари было моим выбором.

Замолчи-замолчи-замолчи-замолчи! Харин готова закричать в лицо богу. Она не понимает ни слова, не хочет понимать, хотя истина просачивается в неё с каждым словом Тангуна, словно вода, проникающая даже в узенькие щели, словно росток, что выползает из камня. Истина, неожиданная и коварная.

Харин сжимает голову руками и садится на колени, зажимая крик в груди, не давая ему вырваться на свободу.