Тишину прорезал слабый звон.

Я поднял глаза. На дороге, огибающей дом, стоял монах, и его фигура в лунном свете казалась размытой и туманной. Он был в черных одеждах и широкополой соломенной шляпе и опирался на посох с четырьмя железными кольцами, иными словами, полностью походил под описание, данное Юмеко. Не сводя с меня глаз, он поднял посох, ударил по тропе… и исчез.

Я осторожно обошел дом, помня о том, что знаки, поданные мертвецами, никогда не стоит оставлять без внимания, и окинул взглядом кладбище.

Оно больше не пустовало.

От него исходил странный бледно-зеленый свет, который освещал десятки трупов, неуклюже расхаживающих между надгробий. Это были голые истощенные существа, с тонкими, как палочки, ногами и руками и круглыми раздутыми животами. Они смутно напоминали людей и ходили сгорбившись или ползали по грязи, словно животные, раскрыв рты, в которых поблескивали изогнутые сколотые зубы.

Гаки.

Я припал к земле в тени от гостевого дома, осознавая свою ошибку. Деревня и впрямь была населена призраками, вот только дело не ограничивалось одним юрэем. Гаки были духами жадных или злых людей, проклятых после смерти и потому испытывавших ненасытный голод. Сколько бы они ни ели, страшный голод не утихал – его невозможно было утолить. Они вызывали скорее жалость, более того, один гаки не мог причинить серьезного вреда, но если эти существа не находили для себя пищи, они делались по-настоящему опасны и бросались на все, неважно, живое или не живое, – лишь бы ослабить мучительный голод.

Наблюдая за тем, как гаки расхаживают между могилами, я почувствовал, что в моих жилах закипает холодная ярость, распаляемая Хакаимоно. Деревенские жители знали. Теперь становились понятны их страхи и опасения. Мы не были «почетными гостями», как нас убеждал глава, – мы были жертвами, которых деревня хотела принести гаки.

Я осторожно сделал несколько шагов назад и вдруг понял, что я не один. Рядом со мной стоял монах и тоже наблюдал за передвижениями гаки, пряча лицо в тени шляпы. Не успел я ничего сделать, как он поднял свой посох. Металлические кольца блеснули во тьме, и монах со стуком опустил посох в грязь. Кольца зазвенели, а металлический гул, напоминавший звук гонга, эхом разнесся в ночной тиши, и все гаки одновременно повернулись ко мне и уставились на меня пустыми пылающими глазами.

Со стонами и оглушительными воплями гаки, перескочив через бамбуковую ограду, поспешили ко мне по склону холма. Я резко отпрянул и убежал в дом. Не обратив внимания на храпящего ронина, я подскочил к Юмеко и схватил ее за руку.

– Юмеко! – Я дернул ее и поставил на ноги. Она широко распахнула глаза и удивленно уставилась на меня. – Вставай!

– Тацуми? Что ты…

Ее вопрос прервал вопль, и на пороге появилось кривое тощее создание. Гаки раскрыл рот, издал оглушительный крик и набросился на нас, растопырив изогнутые, как у хищной птицы, когти. Юмеко ахнула, а я закрыл ее собой, выхватив из ножен Камигороши. Меч пронзил костлявую грудь гаки, раненый дух застонал, забился в конвульсиях и рассыпался клубами черно-зеленого дыма.

– Поднимай ронина! – крикнул я, когда в проем посыпали новые гаки с горящими безумием и голодом глазами. Я встал у порога, выставив вперед меч и перекрывая путь. Хакаимоно, позабыв о ярости, вспыхнул радостью, предчувствуя убийства, и осветил толпу призраков алым светом.

Гаки с воем бросились на меня, обнажив зубы и выставив вперед когти. Я отбивался, отрубая нападавшим руки, ноги и головы, разрезая истощенные тела напополам. Духи, судя по всему, не знали ни чувства страха, ни чувства самосохранения – они отчаянно, с бездумной яростью бросались на мой меч; неуемный голод пожирал их, сводил с ума. Даже если я отсекал гаки руку или ногу, он все равно упрямо шел на меня, размахивая культями, или пытался меня укусить, если я умудрялся отрубить ему обе руки.