— Да. Очнулся — она рядом.

— И тоже спит?

Я не отвечал, с натугой преодолевая внутреннюю дрожь; с яркой жутью «восстало» вдруг ее лицо, струйка крови из уголка губ и руки, упавшие на меня…

— Спит вечным сном, — вырвалось глухо. — В спине под лопаткой нож.

Платон строго уточнил:

— Вы опять неточно выразились?

— На этот раз — точно.

— «Органы» в курсе ваших снов?

— Я пошел заявить, но провалился в открытый погреб на кухне, а когда выбрался, мертвой в комнате не было. Как вы сказали о ее матери: исчезла…

— Никакой мистики! — оборвал меня Платон, но заметно «затрепетал».

— Скажу о факте: больше я не видел Юлу ни живой, ни мертвой.

— Значит, вы побоялись заглянуть в комнату!

— Заглянул!

— Нет!.. Простите, Алексей, но вы меня так ошеломили… — Он прикурил очередную сигарету от окурка. — Общеизвестно, что наркотическое опьянение может дать самый непредсказуемый эффект. Вам померещился нож…

— Я был весь в крови. Хорошо, в черном свитере и черных джинсах, умылся потом в лесном ручье.

— Почему такой траур?

— Случайно. Надел на дачу.

— Что вы сделали с замытой одеждой?

— Не замывал. В ванной лежит, стирки дожидается.

Он сказал тихо, почти шепотом:

— Все равно криминалистический анализ даст искомую картину.

— Если вы донесете.

— Вы ставите меня… Алексей, речь идет о моих близких, самых близких! Вы не бредите, не выдумываете? Было убийство?

— Был нож, была кровь, было ее мертвое лицо.

— Да ежели рассказать милиционерам такую средневековую новеллу…

— Расскажите. Я не обижусь.

После долгого раздумья — Покровский походил, походил по балкону — я услышал:

— Зачем вам меня обманывать? Вообще молчали бы. Я склоняюсь к тому, чтобы в этот ужас поверить.

— Спасибо. С нами, конечно, был третий.

— Что ж вы молчали? — выдохнул Платон. — Вы видели убийцу?

— Видел. Уже после погреба, после ее исчезновения. Не знаю, убийца ли то был, но из лесной тьмы приблизилось к окошку лицо… если это можно назвать человеческим лицом.

— А почему нет?

— Оно… черное. Можно так сказать: прекрасный лик демона?

— В байронической традиции, — сообщил литературовед, — у нас Лермонтов любил поиграть, ну а потом уж декаденты… — вдруг перебил сам себя: — Может, человек в маске?

Он глядел с таким участием, что я на миг расслабился, и меня опять затрясло — противной мелкой дрожью, как там, в погребе — затрясло от страха.

— Давайте пока это существо оставим.

Покровский кивнул соболезнующе, как тяжелобольному, в такт шагам. Мы говорили вполголоса, сблизившись лицами над парапетами балконов, и он шагал на месте.

— Алексей, это уж точно глюки, от наркотика у вас быль смешалась с небылью.

— Но кто-то унес и спрятал труп — за это ручаюсь!

— Однако рассудите: зачем преступнику такое проделывать? Ведь убийство можно было на вас свалить, я правильно понимаю?

— Правильно. Поэтому я до сих пор не заявил куда надо. Что было, кстати, первым моим побуждением.

— Благородно, но глупо.

— Ну, тогда мне не до логики было. Я сам не был уверен, что не совершил убийство в беспамятстве.