– Зато твоего не помню. – Я криво усмехнулся.

    – Долго ли сказать? Я сотник Иуалат, или Сануф, как меня называют роме. Я старший среди твоих воинов, семер. Служу тебе уже двенадцать лет, а до того служил твоему отцу и прикрывал его спину на Иси, Кефтиу* и в странах Хару и Джахи, повсюду, где он желал сражаться. Вместе с ним и с тобой, совсем еще юным, я дрался в том бою с ханебу*, когда господина нашего насмерть сразили мечом… Теперь я стою у твоих коленей.

    Надо же, Иуалат, да еще и Сануф! – подумал я. Не похож на рыжего из моей предпоследней экспедиции и явно не чистокровный ливиец, но имя то же! Собственно, два имени: Иуалат – ливийское, Сануф – египетское… Зато глаза ливийские, серые, каких не бывает у египтян. Говорит, служил отцу, пока не убили того в схватке с северянами-ханебу… Наверняка с ассирийцами! Значит, с их первого нашествия прошло двенадцать лет…

    Тем временем Иуалат-Сануф начал выкликать воинов и называть их родословные и имена. У меня осталось девятнадцать бойцов, считая с ранеными – наверное, половина дружины, если судить по виду корабля. Эта галера на двадцать весел казалась вместительной посудиной и, вероятно, предназначалась для полусотни человек.

    – Шакалы Урдманы бросили наших убитых в воду, – произнес Иуалат. – Сейчас мы потеряли двоих, и шестеро ранены, но могут грести. Что прикажешь, мой господин?

    – Погибших возьмем с собой для подобающего погребения, – распорядился я. – Раненых омыть, перевязать, собрать доспехи и оружие, поесть и на корабль. И пусть кто-нибудь отыщет мой панцирь, шлем и щит.

    Сотник поклонился:

    – Это я сделаю сам, господин.

    Он выкрикнул приказы, и люди зашевелились. Трое бросили в костер охапки сухого тростника и принялись готовить рыбу, вынимая ее из большой корзины, остальные занимались ранеными и оружием, а также оттаскивали в сторону трупы. Иуалат принес мои доспехи. Я спустился к воде и смыл кровь, но отказался от его помощи – не хотел, чтобы сотник заметил, чт мои раны исчезли без следа. Панцирь – рубаха из бычьей кожи с бронзовым наплечником и грудными пластинами – закрыл мой торс ниже пояса, а на голову я напялил шлем. Доспехи были грубоватыми, но прочными, явно скопированными с боевого снаряжения ассирийцев – до знакомства с ними египетские воины носили лишь полотняные нагрудники. Но в моей дружине египтян не было, хотя была египетская и, возможно, кушитская кровь. Ее следы замечались в темных глазах, смугловатой коже, явно лишенной защитного пигмента, в черных волосах и широковатых скулах. Но гибкость и крепкое сложение мои бойцы сохранили, как и частично свой язык – в их речи половина слов была искажена ливийскими. Правда, никто уже не поминал Демонов Песков; более древняя и изощренная религия Та-Кем вытеснила прежнюю веру.

    Солнце перевалило за полдень, когда мы разместились на корабле и оттолкнули его от берега. Кормчий по имени Осси встал к кормовому веслу, остальные, включая раненых, взялись за отполированные рукояти, дружно выдохнули, потом втянули воздух и резко откинулись назад. Корабль двинулся на север. Вероятно, все знали, куда мы плывем – все, кроме меня.

    Но я еще не использовал всех преимуществ, проистекающих от мнимого удара по голове. Одна из заповедей полевых агентов гласит, что любые неприятности нужно оборачивать к своей пользе, и первым делом к извлечению и накоплению информации. Кровавая схватка и плен были отличным способом замаскировать мое появление и объяснить потерю памяти. Второй удачей оказался выбор носителя – кажется, Пемалхим был великим воином, и, значит, я не нуждался в ипостаси Гибли.