– Воистину так, клянусь Демонами Песков, – сказал я.

    – Чем?

    В глазах вождя мелькнуло недоумение, и я тут же поправился:

    – Маат вложила мудрое слово в твои уста.

    Демоны Песков, теен и кажжа, утт и чиес, были давно забыты. Теперь потомки сыновей пустыни поклонялись Амону, владыке богов, Птаху, творцу Вселенной, его львиноголовой супруге Сохмет, Осирису, повелителю мертвых, Монту, грозному богу войны, Маат, богине истины*. Больше египтяне, чем ливийцы, они теперь жили не в жалких хижинах, а во дворцах и домах из кирпича, рядились не в козьи шкуры, а в полотняные одежды и тонкую финикийскую шерсть, не совершали набегов на Та-Кем, а владели страной по праву наследственной власти, передававшейся из поколения в поколение. Одни из них умели изображать свое имя с помощью иероглифов, другие – читать не слишком сложный текст, и, значит, цивилизация коснулась их – ведь в эти времена ее вершиной было письменное слово. Но цивилизованный налет все еще оставался тонким и хрупким; его, как пепел с тлеющих углей, сдували сильные эмоции, гордость, тщеславие, тяга к богатству и власти, жажда побед и воинской славы. Немногое было нужно, чтобы ливийская частица возобладала над египетской.

    – Ты должен поведать нам о своих подвигах, – вымолвил Пекрур, вождь Востока, и пирующие одобрительно закивали и зазвенели кубками. – Расскажи, как ты победил Асушу, как перерезал глотки его воинам и пустил их на рыбий корм. Еще расскажи, откуда у тебя взялось вот это, – он снова погладил ожерелье, – и финикийский пурпур, и клинки, и сладкое вино из Иси. Такие богатства не растут на пальмах, и не у всякого князя их найдешь!

    Я раскрыл было рот, чтобы приступить к рассказу, но Иуалат шепнул мне на ухо:

    – Пусть говорит Осси, мой господин, и пусть он прославит тебя. Вспомни: Осси не только кормчий, постигший пути течений и ветров, но человек с неутомимым языком. Слова его могут быть сладкими, как мед, или напоенными ядом. Он выпил достаточно, чтобы восхвалить тебя, но слишком мало, чтобы не удержаться на ногах.

    Иными словами, дозрел до нужной кондиции, подумалось мне. Я согласно кивнул, и Осси, слегка пошатываясь, поднялся и вышел в середину круга. Отблески огней золотили его лицо и нагие плечи, длинные волосы космами падали на грудь, а в глазах горел неподдельный энтузиазм.

    Он был настоящий златоуст, этот Осси! Из тех людей, что слепят финик из песка и продадут его по двойной цене, черное сделают белым и на шакала натянут шкуру льва. Что, в сущности, случилось с нами? Явное позорище: Пема со своей дружиной напился пьян, и враги, сидевшие в засаде, перебили часть его людей, повязали выживших, а самого героя проткнули, как барана.

    Такова была истина, но в изложении Осси все выглядело иначе. Ни слова про вино и плен; просто, по его словам, мои дружинники гребли весь день и так спешили в Пер-Рамесс, что утомились и уснули на привале мертвым сном. Подлый враг того и ждал – подполз змеей и ринулся на спящих, ибо его трусливая натура не позволяла биться честно, грудь о грудь. Проснулись спящие и за оружие свое взялись, и зазвенели топоры, запели копья, и потекла рекою кровь; за каждого убитого у Пемы двоих или троих врагов сразили. Сам вождь, что был на берегу у корабля, снес головы десятерым и выпустил Асуше кишки, когда его предательским ударом повергли наземь. И хоть уже погиб Асуша, но торжеству его людей предела не было – всяк понимал, что заплатить за льва гиеной с десятью шакалами цена невелика. Но радовались рано трусы; восстал герой, схватил свою секиру, рассек ближайших от плеча до паха и начал копья острые метать.