|
Но в лагере была уже не горстка, а сотен пять народа, и среди них князья, с которыми я связан ближним и дальним родством; с кем-то, возможно, дрался в детстве или воровал финики, с кем-то пьянствовал, сражался в битвах бок о бок, делил вино и женщину… Это полагалось знать и обходить при случае острые углы, чтобы было поменьше поводов для недоумений. К счастью, я уже догадался, что Пема весьма нелюдим и замкнут и не имеет друзей среди персон своего ранга. Ореол силы, боевого искусства и свершенных подвигов (каких, я еще не выведал) окружал его, отгораживая от других вождей и воинов зоной отчуждения. Это было совсем неплохо – в начальный и самый тяжелый период я мог «играть» прежнего Пемалхима и либо остаться потом в этом образе, либо изменить определенные черты характера, сделавшись доступней и общительней. Все меняется со временем – тем более люди!
Но с князьями полагалось разобраться побыстрей, и с родством в нашем восточном клане, и с тем, кто недолюбливал Пему, завидовал ему или, наоборот, восхищался героем, как юный Улхени. Пир – прекрасный повод для сбора этих данных. Модуль фиксации, один из важных ментальных инструментов, не требовал сознательного управления; я мог заниматься чем угодно, есть, пить, вести беседу, преследовать врагов или спасаться бегством, но все услышанное и увиденное откладывалось в памяти – каждый шорох, который различало ухо, всякий запах и вкус, увиденный мельком пейзаж или иная визуальная картина. Разумеется, эти сведения требовали затем анализа и осмысления; что-то не представляло интереса, а что-то, отсортированное и упорядоченное, запоминалось навсегда. Не успела небесная сфера повернуться на тридцать градусов, как я уже помнил имена и лица всех пировавших этим вечером, а также усвоил немало сведений о них. Я выловил эти данные из разговоров и пьяных выкриков, перемежавшихся чавканьем, бульканьем, смехом и звоном кубков, из жестов, гримас, выражения лиц, взглядов, которыми они обменивались, которые бросали на меня – словом, из фоновой информации, воспринимаемой лишь очень сосредоточенным и наблюдательным человеком. Но ни один подобный наблюдатель не уследит разом за сорока людьми, да еще в полумраке, так что модуль фиксации данных был поистине незаменим. Установив иерархические связи между моими соратниками, я произвел анализ их отношений к Пеме, определил завистников и недругов и выяснил, что вождь Востока Пекрур всех крепко держит в кулаке. Затем, мысленно выкликнув «Чару», произвел опрос ловушки. Результат был скромен: перед моим мысленным взором явилась болотистая равнина в лунном свете, темные перистые кроны пальм, четыре осла с поклажей и десяток воинов, сопровождавших Хассу. Он двигался на север и явно торопился – видимо, хотел с рассветом дойти до Мендеса. Звуковая информация была такой же скудной, ибо всю дорогу он проклинал меня и Пекрура, грозился отомстить, клялся в том всеми богами, но ни разу не помянул причины конфликта, то есть Инарова ожерелья. Нашлись, однако, и полезные сведения: из его ругани и проклятий я узнал, что шрамом на руке он обязан Пеме. Они сошлись в поединке лет восемь назад, совсем еще юными бойцами, и то поражение мучило Хассу до сих пор. Если я правильно понял, это случилось во время турнира, устроенного фараоном, перед лицом того, кто номинально считался владыкой Верхних и Нижних Земель. Пемалхиму достался приз, кресло из черного дерева под балдахином, а Хассе – расходы на лекарей. Правда, была и радость – Пема мог отхватить ему руку целиком. Прохладный ветерок ласкает щеки, играет в волосах. Хорошее время – месяц хойяк! Тепло, но не жарко, злаки начинают созревать, плоды – наливаться соками, воздух свеж и ароматен, и широко разлившаяся река открывает пути на все четыре стороны. Хорошее время! Месяц торговли и странствий, битв и побед, месяц ночей, полных лунного света и запахов травы… Нежные пальцы ветра снова коснулись моих плеч. |
