— Без меня, — отмахнулся я. — Я другим занят.

— Понял, сами так сами.

Пока я возился с амулетами, которые должны были наслать на немцев чувство жути, Прохор с помощниками, такими же злыми на оккупантов из-за смерти близких, занялся подготовкой к казни. Когда мы уходили обратно в лес, то вдоль бывшей немецкой линии обороны болтались семьдесят три тела в офицерских мундирах, от лейтенанта, до майора… и почти тысяча рядовых военнослужащих, удиравших сломя голову с позиций. Многие ломали ноги и руки, когда спотыкались в предрассветных сумерках о муравейники и кротовьи кучки.

Несмотря на успех, без потерь не обошлось. К счастью, погибли только варги, двое из которых подорвались на минах. В этот же день орудия со снарядами были переправлены в Шоргуш-Гуа. С’шагун Грунд, к слову, закрыл для посторонних трактир, через который осуществляется связь с Землёй. Сделал он это, чтобы никто посторонний не видел, чем мы с ним занимаемся. Тем самым невольно перекрыл поток авантюристов в мою Цитадель, позволив вздохнуть всем нам с огромным облегчением. Эти незваные гости и до случая с дроу мотали нервы. А уж после…

«Главное, чтобы никто из них не успел удрать сквозь заслон из рунных камней к немцам», — пришла в голову мысль.

*****

— Курт, оставление боевого поста карается расстрелом. Но если ты мне расскажешь что-то полезное, то я смогу заменить трибунал штрафной ротой, — доброжелательно произнёс оберлейтенант со знаками войск СС рядовому, сидевшему напротив на массивном табурете, доставшемся захватчикам вместе с домом, чьи хозяева лежали вместе со многими жителями деревни в овраге в километре от поселения.

Шутце был сильно избит и полностью седой, хотя ему ещё не было и тридцати. Губы его постоянно кривились, словно он хотел закричать, но сдерживался из последних сил. В глазах у молодого мужчины плескался страх — отголосок недавно пережитого ужаса. И источником его были не те двое здоровяков в чёрной форме, стоявшие за его спиной с деревянными дубинками в руках.

— Я всё рассказал, господин оберлейтенант, всё.

— Никто тебе не верит, Курт. Никаких следов наступления, никаких следов яростной обороны. Ни одной свежей гильзы нет на твоей позиции, — в голосе допрашивающего лязгнул металл. Пока только слегка, намекая на неприятные последствия, если обвиняемый продолжит стоять на своём. — Ты с остальными солдатами просто струсил. Привыкли, что у вас не стреляют партизаны и можно грабить крестьян, набивать брюхо свининой и молоком! — оберлейтенант ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть солдата. Рассказывай, пока моя доброта не закончилась!

— Я всё рассказал, всё… они шли волной, их было сотни, тысячи, — торопливо стал говорить штрафник, — я стрелял и стрелял, ствол перегрелся и я поставил новый… потом закончились патроны, а они всё шли… падали, вставали и шли… а я стрелял… а они вставали, — под конец он стал кричать, брызжа слюной. — Я их убивал, а они шли… они прошли по минам… а потом пришли на наши позиции и стали нас есть…

Оберлейтенант кивнул помощникам. Один из них пинком сбил штрафника с табурета на пол, второй наступил ему на бедро и ударом дубинки раздробил колено. Хруст кости был так громок и неприятен, что даже привыкший к подобному следователь поморщился.

— А-а-а! — завопил от боли шутце, — Я не вру, я сам видел их, и я стрелял, пока были патроны и можно было держаться… а-а-а!

Через два часа оберлейтенант разговаривал с одним из своих товарищей, который занимался тем же — допрашивал солдат с укреплённых пунктов между Оршей и Лепелем, закрывавших партизанский лес, где творилась чертовщина.