– Всей планете хорошо известно, братец, – сказал Престимион, – что ты представляешь постоянную угрозу для безопасности государства и для человека, который сидит на троне, кем бы он ни был. Но не по этой причине ты здесь.

– А по какой же?

– Ты арестован не за то, что ты мог бы сделать, а за то, что ты уже совершил. А именно за государственную измену, заговор против короны и насилие по отношению ко мне.

При этих словах на лице Дантирии Самбайла появилось выражение крайнего изумления. Он открыл рот, заморгал и опустил голову, словно она вдруг стала для него слишком тяжелой. Престимион никогда еще не видел его столь потрясенным. На мгновение он почувствовал к этому человеку нечто весьма напоминающее сочувствие.

– Ты сошел с ума, братец? – хрипло спросил прокуратор.

– Отнюдь. Мир был нарушен. Свершились противозаконные деяния. Так случилось, что ты не знаешь о тех грехах, в которых виновен, вот и все. Но это не означает, что их не существует.

– Вот как?! – снова воскликнул Дантирия Самбайл, не выказывая ни малейших признаков понимания.

– На твоем теле есть раны, не так ли? Одна здесь, а другая вот здесь. – Престимион прикоснулся к своей левой подмышке, а потом провел рукой по внутренней стороне другой руки от локтя к запястью.

– Да, – нехотя признал прокуратор. – Я собирался спросить тебя о…

– Эти раны нанесены моей рукой во время нашей схватки на поле боя.

Дантирия Самбайл медленно покачал головой.

– Я ничего подобного не помню. Нет‑нет! Такого никогда не было. Ты сошел с ума, Престимион. Клянусь Божеством! Я в плену у безумца!

– Да нет, братец. Все, что я тебе сейчас сказал, правда. Было предательство, был поединок между нами.

Я едва не расстался с жизнью. За то, что ты сделал, любой другой корональ, ни секунды не колеблясь, приговорил бы тебя к смерти. По какой‑то необъяснимой причине, возможно по причине нашего родства, каким бы дальним оно ни было, мне не хочется этого делать.

Но я также не могу освободить тебя, по крайней мере пока между нами не будет достигнуто взаимопонимание относительно твоей преданности мне в будущем.

И стоит ли мне доверять твоему слову, даже если ты его дашь?

Теперь лицо Дантирии Самбайла покраснело, и его бесчисленные веснушки выступили еще ярче, словно огненные оспины какой‑то заразной болезни. Пальцы рук сжались в кулаки в отчаянии и гневе. Странное рычание, глухое и неразборчивое, вырвалось из глубины его широкой грудной клетки. Оно напомнило Престимиону рычание запертого в клетке кроккотаса на полуночном базаре в Бомбифэйле. Но Дантирия Самбайл ничего не сказал. Возможно, просто потерял дар речи.

– Согласен, ситуация очень странная, Дантирия Самбайл, – продолжал Престимион. – Ты не знаешь о своих преступлениях, а я о них знаю. Но ты должен мне поверить, когда я говорю, что ты их совершил.

– С моей памятью что‑то сделали?

– На этот вопрос я не стану отвечать.

– Значит, так и есть. Почему? Как ты посмел? Престимион, Престимион! Ты думаешь, что ты Божество, а я всего лишь муравей, и ты можешь засадить меня в тюрьму на основании надуманных обвинений и к тому же производить манипуляции с моим мозгом? Хватит фарса! Тебе нужна моя верность? Ты получишь ее в той мере, в какой заслуживаешь. Я проявлял невероятное терпение, Престимион, все эти дни, недели и месяцы, или сколько там ты продержал меня здесь. Выпусти меня отсюда, брат, или между нами начнется война.

У меня есть сторонники, как тебе известно, и их немало.

– Между нами уже была война, братец. Я держу тебя здесь, чтобы быть уверенным, что она не начнется снова.

– Без суда? Даже не выдвинув против меня никаких обвинений, кроме туманных намеков на государственную измену и преступления против твоей личности? – Престимион заметил, что Дантирия Самбайл сумел взять себя в руки, – он уже не выглядел потрясенным, и внешние признаки ярости тоже исчезли.