|
Бледное лицо его. было усеяно множеством рыжих веснушек. Волосы оранжевого оттенка, грубые и жесткие, торчали густым гребнем над высоким, выпуклым лбом. Подбородок сильно выдавался вперед, нос был широкий и мясистый а уголки большого кровожадного рта загибались вверх. Всем своим видом прокуратор походил на какого‑то жестокого зверя. Но при этом на собеседника смотрели удивительно добрые, фиолетово‑серые глаза, невероятно теплые и нежные, полные сострадания и любви. Контраст между кровожадностью черт и мягкостью взгляда пугал больше всего: он выдавал в нем человека, который таил в себе весь набор человеческих страстей и ради своих неистовых желаний готов был почти на все.
Теперь он стоял в своей привычной позе, вздернув крупную голову, вызывающе выпятив грудь, широко расставив толстые ноги, чтобы обрести максимальную устойчивость. Дантирия Самбайл всегда пребывал в готовности к нападению, даже во время отдыха. На родном континенте Зимроэле, в огромном городе Нимойя, он правил своими обширными владениями в сущности как независимый монарх. Но, кажется, ему этого было мало: он жаждал получить трон Маджипура, или, по крайней мере, право назначать того, кто займет этот трон. Они с Престимионом были дальними родственниками, троюродными или четвероюродными братьями. И всегда притворялись, что относятся друг к другу с сердечностью, которой ни тот ни другой не испытывали. Прошло несколько секунд, но «Престимион по‑прежнему хранил молчание. Тогда Дантирия Самбайл все тем же тихим сардоническим тоном, свидетельствующим о громадном самообладании, произнес: – Не окажет ли мне милорд честь сообщить, как долго еще он планирует держать меня здесь? – Это еще не решено, Дантирия Самбайл. – Меня в Зимроэле ждут государственные дела. – Несомненно: Но прежде чем я позволю тебе вернуться к ним – если вообще позволю, – необходимо решить вопрос о твоей вине и наказании. – Вот как?! – мрачно воскликнул Дантирия Самбайл, словно они обсуждали проблемы производства тонких вин или выращивания бидлаков. – Вопрос о моей вине, ты говоришь. И о наказании. Так в чем же моя вина? И какое именно наказание ты для меня придумал? Будь добр объяснить мне столь незначительные мелочи. Престимион искоса быстро взглянул на Навигорна. – Мне бы хотелось поговорить несколько минут с прокуратором наедине, Навигорн. Навигорн нахмурился. Он был вооружен, а Престимион – нет. Он бросил взгляд на снятые с Дантирии Самбайла наручники. Но Престимион покачал головой. Навигорн вышел. Если Дантирия Самбайл собирается напасть на него, подумал Престимион, то момент самый подходящий. Прокуратор был гораздо массивнее его и почти на голову выше. Но, по‑видимому, ему не приходила в голову столь безумная мысль. Он держался так же агрессивно‑настороженно, как и раньше, но оставался на месте, в дальнем конце комнаты, его прекрасные, обманчиво доброжелательные аметистовые глаза смотрели на Престимиона всего лишь с любопытством. – Я готов поверить, что совершил ужасные поступки, если ты мне скажешь, что это так, – спокойно произнес Дантирия Самбайл, когда дверь камеры закрылась. – А если совершил, то, полагаю, должен понести за них какое‑то наказание. Но почему же я ничего о них не знаю? Престимион не ответил. Он понимал, что его молчание слишком затянулось. Но задача оказалась еще более трудной, чем он ожидал. – Ну? – после паузы произнес Дантирия Самбайл. Теперь в его тоне появилось раздражение. – Скажи мне, братец, зачем ты упрятал меня сюда? По какой причине, по какому праву? Я не совершил преступления, которое бы заслуживало такого наказания. Неужели ты засадил меня в тюрьму только из‑за необоснованных подозрений, будто я собираюсь причинить тебе какие‑то неприятности – теперь, когда ты стал короналем? Больше тянуть было невозможно. |
