Все бы ничего, едем быстро, и не каплет сверху, но какой-то тут адский холод, аж зубы сводит. Или это отходняк. Ну и пусть. Даже в этих условиях было теплее, нежели под проливным дождем на полустанке, на семи ветрах, и поэтому незаметно для себя она начала клевать носом, клевала, клевала…

Что-то сухое и теплое опустилось с небес, окутало, как волшебное облако, обняло, как бабушкины руки…

Она вздрогнула и тотчас проснулась.

На плечах на самом деле оказалось тонкое, но удивительно теплое одеяло, а человек, снабдивший им спящую, сидел напротив и смотрел в темное плачущее окно.

– Спите, спите, – сказал он, – еще долго.

– Спасибо, – только и смогла просипеть она.

«Турист какой-то, что ли?» – подумала она, исподтишка рассматривая неведомого благодетеля. Смешная панамка с накомарником, хаки-ветровка и хаки-штаны, небольшой рюкзак и гитара. Он сидел, слушая что-то в наушниках и глядя в окно. Поплотнее завернувшись в пожертвованное одеяло, она честно попыталась заснуть, но пока не получалось.

– Простите, докуда электричка?

Он вынул один наушник, переспросил, удивился, но ответил вежливо:

– На Тарасов. А вы разве не знаете?

Какой голос приятный.

– Там, где я села, не было названия станции…

– Ничего себе, – с уважением протянул он, – в таком виде по полустанкам путешествовать не каждая решится. Или машина сломалась?

– А? Д-д-да, машина, – автоматически солгала она, натягивая на мокрые коленки платье. И так невеликое, намокнув, оно так и норовило влезть повыше.

Попутчик мельком оглядел ее – очень быстро, не задерживаясь ни на одной подробности, но ей почему-то показалось, что он моментом все увидел и оценил. И платьишько, некогда брендовое, купленное на «Авито», и облупленные каблуки на босоножках, стрелку на чулке, трещины на плаще. Ну и ее саму – чуть за двадцать пять, а под глазами уже набухает, отросшие черные корни, дешевка в ушах, на шее, на руках. Она поежилась и почему-то призналась:

– Нет у меня машины.

А он вдруг почему-то обрадовался:

– Вот молодец, что не врешь. Не надо лгать.

– Вы что, священник, что ли? Или полицейский?

– Нет. А что, не врут только они?

– Они быстрее всего понимают, когда врешь, – объяснила она.

– Ну что ты, не они одни, – заверил он, – ладно. Давай ноги сюда.

– Что?

Он похлопал ладонью по сиденью рядом с собой:

– Ноги сюда клади. Можешь или помочь?

Она повиновалась. Быстро, сноровисто расстегнув ремешки на босоножках и не церемонясь сдернув чулки, он принялся растирать покрасневшие, разбухшие ступни, без тени смущения или гадливости, аккуратно и сильно, разгоняя застывшую кровь.

Звенело в ушах, сердце прыгало, как коза весной, глаза сами собой закатились, она обмякла на сиденье, запрокинув голову… он что-то приговаривал, как будто обращаясь к ребенку: «Вот, сейчас этот пальчик разомнем, теперь этому достанется, вот так-то получше, не поджимай, тебе говорят, не ври, не щекотно…» и его удивительный, успокаивающий голос обволакивал не хуже одеяла.

– Ну, вот так-то лучше, – закончив, он натянул ей на ноги пару теплых носков, – посиди пока так.

– Вы чего, из «Балаганчика милосердия»?

– Я из похода.