– Что ж, мало предлагали? – с насмешкой осведомился он.

– Мало, по моей квалификации, – не стала возражать она, – на лекарства точно не хватало, да и вообще, на реабилитацию…

Она поднесла чашку ко рту, подула по-детски на напиток – и в этот момент попутчик вдруг схватил ее за руку.

– Вы чего?

– Погоди, я вспомнил… ну это не тот чай, который девушкам можно, – объяснил он, – не стоит. Как насчет глотка хорошего виски?

– Виски… – зачарованно протянула она.

– Виски, – твердо повторил он, вытаскивая из ее пальцев колпачок и без церемоний выплескивая содержимое на пол, – мокрое… все равно никто не заметит. Виски с лимоном?

… – Генка родился нормальным, а потом его мать то ли уронила, то ли вообще об стенку ударила, ну тут и понеслось – дэцэпэ, спинномозговая грыжа и еще что-то. Лежал куклой, ни на что почти не реагировал, смотрел в потолок и в сторону. Смеялся, только когда я пузыри начала из мыла надувать…

– И что же, вы с бабулей все за ним ходили?

– Ну да, родители-то пропали, говорят, что и в живых нет. Бабушка сидела с Генкой, я училась, подрабатывала, деньги чтобы были. Нам предлагали Генку в детдом, мол, патология, глубокий инвалид, ну мы отказались.

– И что же, пенсию не платят?

– Как же, платят, но все-таки надо больше, процедуры, реабилитации, а где взять-то? Даже если голодать будем, за полгода разве соберем. А надо было срочно решать, а то кисты в позвоночнике начнут заполняться, и тогда его вообще парализует. Так-то он кое-как, да передвигается, и говорит, пусть через раз…

Она сидела, аккуратно, но быстро прибирая бутерброды и виски, болтая ногами в носках, излагала свою историю, а Максим сидел и слушал, слушал… и, наконец, спросил:

– А тебе никогда не хотелось… ну, знаешь. Уйти, что ли, от всего этого.

– В смысле? – переспросила она. – Я и так не сижу на месте. Если на работу или куда еще, то соседка подменяет, без проблем.

– Ну я про другое. Как бы раз – и уже ничего нет. Зачем такая жизнь? Раз – и ни забот, ни хлопот, ни безнадеги вот этой.

Она удивилась:

– Вы что, какая безнадега? Нормально все.

– Ну а, скажем, завтра маньяк какой попадется – и баста, пиши пропало.

– Типун вам на язык, – она сплюнула через плечо и быстро перекрестилась, – чего об этом думать-то. Я осторожненько, все-таки жалко, если Генку в детдом отдадут, он не привык. Что там за станция-то? – завертела она головой, точь-в-точь любопытный воробей.

– Некрасовская.

– О, мне на следующей.

Она быстро дожевала то, что оставалось во рту, аккуратно сняла и сложила носки, одеяло:

– Спасибо вам огромное. Вот вы говорите: безнадега. Как это, если вот такие замечательные люди в электричках разъезжают, запросто! Ну, спасибо вам за все, – она отправилась к выходу.

Он нагнал ее уже в тамбуре:

– Стой, стой. Возьми. Генке, – и всунул ей в руки сверток, упакованный в газету.

Она машинально взяла, ковырнула бумагу ногтем – и похолодела.

– Вы с ума сошли… нет! Не возьму.

– Не тряси руками, уронишь. Бывай! И осторожно там, ну, на работе.

Двери с шорохом съехались, электричка умчалась за туман.

Девушка, точно в трансе, развернула газету, повертела в руках пачку, разорвала и разразилась слезами.

– Слава богу, – шептала она, – слава богу!

«Плакала моя проба, плакали мои денежки, – весело думал Максим, допивая жалкие капли виски, укладывая в рюкзак носки и одеяло.