– Как будто у меня есть выбор!

– Тогда – за работу, да поживее! И постарайтесь, чтобы эта отсрочка не позволила Сенталло совершить новые зловещие подвиги!

– Господин комиссар, если вы и вправду думаете…

– Даю вам совет, инспектор: скорее бегите отсюда, пока я не пожалел о своей слабости!

Когда Вертретер вернулся домой, Эдит заклеивала царапины на лице у Людовика.

– Охота тебе возиться с этим дурнем!

– Франц!

– Да-да! Дурнем! Надо думать, вы очень горды собой, а, Сенталло?

– Нет, инспектор…

– Право же, какая скромность! Вам, видно, не только доставляет болезненное удовольствие навлекать на свою голову неприятности – и какие! – нет, вы еще тащите за собой в пропасть тех, кто имел несчастье вам поверить! Теперь не только премия Линденманнов может ускользнуть у меня из-под носа по вашей милости, но я еще и места вот-вот лишусь! Так вы довольный собой?

– О, инспектор, как вы могли подумать…

– Вы очень добры, Сенталло, и я от души благодарю вас…

Эдит, побаивавшаяся гневных вспышек брата, попробовала его успокоить.

– Это не его вина, Франц…

– Ага, так, может, виноват я?

– Разумеется, нет, но он мне все объяснил…

– Знаю! У господина Сенталло всегда найдутся объяснения, да вот беда: им никто не верит, кроме него и кретинов вроде меня! Ну, я вас слушаю!

И Людовик рассказал обо всем, что произошло в Лампердингене. Дослушав до конца, Вертретер вкрадчиво заметил:

– Разве я не советовал вам самым настоятельным образом не пугать Шауба?

– Да.

– Так зачем же вы нагнали на этого типа такого страху, что он решил вас пристрелить?

– Я думал, он вот-вот все выложит…

– Как Мина? Как Оттингер? Да сколько ж вам нужно покойников, чтобы разобраться в этом деле?

– Ты не должен сердиться на Людовика, Франц, – снова вмешалась Эдит, – он так поступил ради меня…

– Ради тебя?

– Да, Людовик подумал, что если Шауб заговорит, делу почти конец, и мы… мы сможем пожениться гораздо раньше, чем предполагали…

Инспектор хмыкнул.

– А в результате Сенталло сейчас куда ближе к пожизненной каторге, чем к алтарю!

– И тебе не стыдно так говорить, Франц?

– Стыдно? Ну, ты даешь! Да ведь это чистая правда, глупые вы слепцы! Сенталло был на волосок от того, чтобы провести эту ночь в камере! Комиссар Лютхольд в полной панике! Если он до сих пор не вышвырнул меня из полиции, то лишь потому, что не желает в одиночку отдуваться за нашу общую глупость! И как вы думаете, сколько еще продержится комиссар? С него ведь спросят, какого черта мы добились освобождения Людовика и почему сидим сложа руки!

Вертретер закурил и уже совершенно спокойно, словно речь шла о самом заурядном деле, добавил:

– Если в субботу вечером я не сумею привести в кабинет комиссара Лютхольда виновника всех этих преступлений, то я перестану быть инспектором полиции, а Сенталло сядет в тюрьму ждать суда, перед которым ему надо будет отчитываться за три убийства. Вот это достижения, Сенталло!

– Сделанного не воротишь, инспектор. Мне осталось всего три дня, но я не собираюсь сидеть сложа руки. А не добьюсь ничего до субботы – сам пойду к комиссару Лютхольду и…

– По-вашему, это все уладит? Как вы сами сказали, Людовик, у нас всего три дня, и ни минутой больше. По истечении этого срока все закончится либо для убийцы, либо для нас. Надо, чтобы закончилось для него.