|
Тем не менее в минуты депрессии забытые моральные устои давали о себе знать. Альдо хотелось уехать из Люцерна – он хорошо понимал, что все равно никакого счастья ему здесь не видать, нет, надо все бросить и поискать удачи в других краях. Однако на это нужны были деньги, очень много денег. В надежде разбогатеть Эрлангер и согласился участвовать в заговоре. Ограбление само по себе не вызывало у него раскаяния. Считая братьев Линденманн эксплуататорами, Альдо полагал, что ограбить их – чуть ли не святое дело. Зато мысль о Сенталло его всегда тревожила. Впрочем, сначала Эрлангер не понимал всей гнусности своего поведения. Волнение Людовика из-за Дженни его забавляло. Ну, можно ли быть таким наивным дурнем? А потому, сообщив полицейским, будто он почти уверен, что на него напал Сенталло, Альдо не испытывал ничего, кроме глубочайшего удовлетворения. Вранье возвышало его в собственных глазах, ставило над всеми и даже над правосудием! Вот отыгрался – так отыгрался! Однако во время суда все изменилось. Увидев Людовика на скамье подсудимых, слыша его жалкие оправдания, Альдо вдруг проникся к нему сочувствием. И если бы его не вызвали, Эрлангер не стал бы давать показания. Он слишком хорошо представлял себя на месте всеми обвиняемого несчастного и невольно вспоминал об Иисусе и Иуде, Иуде, которого лишь веревка избавила от навязчивых мыслей о совершенном преступлении. Несколько раз Альдо, цепляясь за скамью, с трудом подавлял желание вскочить и рассказать всю правду. Слишком тяжело ему было смотреть на искаженное страданием лицо Сенталло. Слушая приговор, он закрыл глаза и открыл их, лишь когда понял, что Людовика уже увели. По его вине, из-за его лжи человеку придется целых семь лет гнить в тюрьме, а потом до конца своих дней носить клеймо преступника, хотя ничего дурного он не делал! С этого-то дня характер Эрлангера сильно изменился. Он и раньше не отличался жизнерадостным нравом, но теперь стал просто мрачен. Прежде он не искал общества товарищей по работе, но после суда нарочно их избегал. Альдо замкнулся в полном одиночестве, ожидая дня, когда сможет наконец покинуть Люцерн, сбросить прежнюю оболочку и оставить ее вместе со всеми угрызениями совести на берегу озера Четырех Кантонов.
Неожиданное возвращение Сенталло нанесло Эрлангеру очень чувствительный удар. Альдо знал, что при той поддержке, которой он располагает, опасаться, в сущности, нечего. Тем не менее он не мог не раздумывать, каким образом его жертва оказалась на свободе, а кроме того, воспоминания о прошлом стали еще отчетливее и мучительнее. Огромный стыд, мало-помалу загнанный в самый дальний уголок сознания, накинулся на Эрлангера с первоначальной силой, как в первые дни после процесса, когда и на улице, и в ресторане ему то и дело приходилось слушать громкие разглагольствования обывателей, очень довольных, что Сенталло понес заслуженное наказание. Несколько раз в тот день он порывался снова позвонить тому, кто просто обязан его защищать, равно как и себя самого, и спросить, что тот намерен делать, но не посмел. В ответ на вопросы коллег Альдо лишь сердито ворчал и в довершение всех несчастий безвылазно просидел в гараже до шести вечера. Уж лучше бы его отправили с поручением! Услышав наконец долгожданный сигнал об окончании рабочего дня, Эрлангер переоделся и, ни с кем не прощаясь, быстро пошел вдоль оживленной улицы, как будто шум мог спасти его от одиночества и невеселых мыслей. Тоска по человеческому теплу заставила Альдо искать пристанище в маленьком кафе, куда он порой заходил в минуты тоски, а потом, около восьми вечера, – в любимый ресторанчик. Леони встретила его улыбкой, предназначавшейся лишь для постоянных клиентов. Эрлангер заказал хороший ужин, и это позволило ему просидеть в ресторанчике до десяти часов, но потом все равно пришлось думать о возвращении домой. Эрлангер жил на Брюнигштрассе, за вокзалом, в небольшой меблированной комнате. Стараясь подольше оттянуть момент, когда он снова останется наедине со своей совестью, Альдо решил идти пешком. |
