|
Мы с Генри Алленом всегда вели себя так, словно едва знакомы, когда вместе обедали, старались не смотреть друг другу в глаза из страха, что нас разберет смех. То же самое происходило, когда по утрам в воскресенье они подвозили меня в церковь. Нонни и Мэри Элла после рождения Уильяма стеснялись бывать в церкви, а меня Гардинеры брали с собой. Мы с Генри Алленом устраивались на заднем сиденье их старого «Форда» как можно дальше друг от друга и делали вид, что не знаем друг друга по именам. Мне нравилось, что никому невдомек, что я знаю этого парня буквально как облупленного, вдоль и поперек. Гардинеру-старшему это пришлось бы не по нраву: я была на его земле арендатором, не более того.
– Не зевай! – сказала мне Лита тихо, так, чтобы Нонни не услышала и не заорала на меня. Я связывала листья не так шустро, как раньше, потому что следила за Мэри Эллой. Нельзя было, чтобы она загляделась на кого-то из парней, тем более из взрослых мужчин, вкалывавших в поле: от этого у нее в башке могли завестись опасные мысли. Потом Лита запела «Ступай, скажи это на горе», а мы стали ей подпевать. Эту песню Нонни любила, поэтому тоже не удержалась и заголосила во все горло, хотя голос у нее был теперь совсем не тот, что прежде. Помнится, в раннем детстве я очень любила слушать ее пение. От ее гимнов дрожал весь дом. Это было еще до того, как все пошло не так, когда у нее еще не было ни диабета, ни ревматизма, когда с нами жили мама и папа, а в страду мы с Мэри Эллой носились с Генри Алленом и с младшими Джорданами, швыряясь друг в дружку рогатыми гусеницами, и ужасно важничали, если могли заработать пару грошей подбором опавших табачных листьев. Всех нас, белых и цветных, сплачивали игры и труд, мы не различали цвета кожи. Но однажды – мне тогда было десять лет – Эли занес в лавку Гардинеров пакет для миссис Гардинер, и я спросила его в присутствии других покупателей: «Хочешь пойти рыбачить?» Тут Нонни схватила меня за руку и так сильно ущипнула, что я потом месяц ходила с синяком. «Не смей с ним болтать!» – прошипела она мне в ухо. Можно было подумать, что бывал хотя бы один день, когда бы мы с Мэри Эллой с ним не болтали! Но Эли понял и даже на нас не взглянул: сделал вид, что ничего не слышал. Он-то уже уяснил то, что нам еще только предстояло усвоить: что цветные и белые на людях держатся отдельно. Особенно цветные ребята и белые девочки. В тот день мы получили урок. Дома мы могли дружить, но для внешнего мира мы должны были оставаться друг другу чужими. Я смотрела, как работает Лита. Она поглядывала в поле, как и мы, и я не могла не предположить, что кто-то из мужчин, гнущих там спину, – близкий ей человек. По-настоящему близкий. Уж не отец ли Родни? Болтали, что у нее все дети от разных отцов. «Не могут держать себя в узде, – втолковывала нам Нонни. – Как были, так и остались зверями из джунглей». Но Лита совсем не напоминала мне зверя. Я завидовала всем ее сыновьям: у них была мать, на которую они могли положиться.
– Это черпак для цветных! – С этими словами она протянула ему половинку желтой тыквы, которой пользовались мы. Он так заверещал, что заглушил пение. – Хватит! – сказала Нонни. – Увожу его домой. И она потащила мальчонку по пыльной дороге. По пути он без устали дергал ее за руку и болтал ногами в воздухе. Потом из-за сушильни появился мистер Гардинер. – У меня не хватит на всех сырных крекеров, – обратился он ко мне. – Принеси из лавки новую коробку. Я удивилась: обычно он никого из нас не посылал в лавку, потому что все работники были наперечет. Он так внимательно на меня смотрел, что я опустила глаза и притворилась, что счищаю с рук смолу. Когда он так ел меня глазами, я начинала бояться, что он знает про нас с Генри Алленом. |
