Осознав это, Киеран одновременно понял, что и сам может ощущать легкий ритм ее мыслей, скользящих по поверхности. Он смотрел, как играют отсветы костра на ее лице, когда она палочкой отодвигает от огня завернутые в листья лепешки. Ха‑кан‑та держалась легко и просто, словно они уже давно были товарищами. Почувствовав его взгляд, она подняла голову. Легкая печаль мелькнула в ее глазах и тут же исчезла.

– Я была одинока, – сказала она. – После того как отец ушел в Страну Дремлющего Грома, я не искала себе друзей. Но сегодня, сидя с тобой у костра, поняла, чего мне не хватает. В моем народе много одиноких, мы к этому склонны. Одиночество часто наведывается в наши вигвамы. Но когда тебе навязывают одиночество… как случилось, когда трагг‑и отобрали у меня отца…

– Мне очень жаль, что это случилось, – посочувствовал ей Киеран. – Да еще так страшно. Представляю, как тебе было тяжело.

Ха‑кан‑та вздохнула:

– Я знаю, он счастлив там, он играет на барабане в краю покоя. Но все‑таки мне не хватает его.

Они долго сидели молча. Когда Ха‑кан‑та наконец сделала какое‑то движение, Киеран протянул ей свисток, но она не взяла его.

– Оставь свисток у себя, – сказала она. – Я никогда на нем не играла, а что может быть печальнее инструмента, на котором никто не играет? Так что пусть уж этой ночью здесь будет только моя печаль, а твое присутствие облегчит ее, и она быстро уйдет, хотя бы на время.

– Спасибо, – сказал Киеран, благодаря ее за нечто большее, чем подаренный свисток.

– Пожалуйста, Киеранфой. Рада услужить тебе, – улыбнулась Ха‑кан‑та.

В ту ночь они спали под открытым небом на постелях из веток кедра, вдыхая воздух, напоенный ароматом смолы. Киеран долго лежал без сна, прислушиваясь к спокойному дыханию Ха‑кан‑ты, уснувшей неподалеку от него. В руке он сжимал ее дар – свисток Талиесина, пробегая пальцами по его отверстиям. Где‑то вдали ухала сова, и Киерану вдруг захотелось поднести свисток к губам и сыграть на нем. Но вместо этого он повернулся на другой бок и заснул.

Наутро Ха‑кан‑та сняла припарку с бока Киерана и объявила, что рана зажила и перевязывать ее больше не нужно. Киеран, как зачарованный, молча разглядывал шрам. О том, что здесь была рана, теперь напоминали только четыре белые выпуклые отметины.

Киеран и Ха‑кан‑та бродили по стойбищу, беседуя о своих учителях и о себе, рассказывая друг другу о том, чем они занимались в своих мирах. Так прошел день. Ближе к вечеру Киеран достал свисток и сыграл на нем несколько ирландских мелодий, которые помнил со времен, когда работал в оркестре Тоби, и несколько быстрых шотландских танцев. Ха‑кан‑та аккомпанировала ему на маленьком ритуальном барабане, и веселые кельтские мелодии, уносясь в лесную чащу, приобретали странную торжественность.

Музыка привлекла волков, которые вышли из леса и улеглись между Ха‑кан‑той и Киераном, и даже лось Ак‑ис‑хюр, безмятежно жующий жвачку, казалось, тоже слушает музыку, стоя между вигвамом и рекой. Киеран никогда не переживал ничего подобного. Под аккомпанемент ритмичного барабанного боя костяной свисток, которым он не очень‑то владел, зазвучал для него совершенно по‑новому.

Наконец сгустились сумерки, и луна с наступлением темноты поплыла высоко над верхушками сосен, повернула на запад и скрылась за деревьями. Воздержание от пищи и необычная музыка, которая все еще звенела у него в душе, подействовали на Киерана, и из головы у него улетучились все мысли, а окружающее он стал воспринимать с особой остротой.

Ха‑кан‑та поднялась так плавно, что Киерану показалось, будто она плывет.

– Пора, – проговорила она и, взяв Киерана за руку, повела его в лес.

Небо над Поляной Ха‑кан‑ты было безлунным, здесь становилось все темнее по мере того, как на звезды наползали облака.