– Не знаю, – безмятежно сказал тигренок. – Дурак, наверное.

И, судя по звукам, принялся тереть лицо носовым платком.

Лешка вышел из машины, чтобы открыть ржавые металлические ворота. Энди не шелохнулся. Он дождался, когда Лешка поставит свою серую «шестерку» на надлежащее место, включит в гараже свет и запрет ворота снова – только тогда выбрался наружу.

В том, как он не спеша озирался по сторонам, тоже было что‑то кошачье.

Гараж – старое и странное сооружение из кирпича и стальных листов, темным путем раздобытое еще кем‑то из Лешкиных предков, освещался яркой лампочкой под тусклым гофрированным колпаком толстого зеленоватого стекла. Внутри гаража было тепло и пахло бензином, грязными тряпками и автомобильным ароматизатором. Привычными запахами места, где хранится, чинится и облизывается со всех сторон чья‑то любимая техника.

В этот раз Лешка уловил тут еще один запах. Запах приехал вместе с тигренком Энди, вместе с ним вышел из машины и обосновался в гараже – от него Лешке стало слегка не по себе. Этот запах – тонкий и свежий аромат чего‑то нежного, сладкого, пряного – напоминал безвозвратные времена, когда здесь могла мелькнуть Марго. На минутку. Оставив после себя тонкую струю духов – как шелковый шлейф.

– Черт, – сказал Лешка. – У тебя что, духи?

Энди только плечами пожал. Небрежно и неопределенно. Снял окровавленную куртку. Остался в черных джинсах и темно‑зеленом свитере. Худенькая, грациозная, легкая фигурка. Как же он исхитрился завалить трех здоровенных мужиков, да так просто и непринужденно. И быстро.

Энди, между тем, скользнул рассеянным взглядом вокруг. Зафиксировал наличие двух старых разнокалиберных диванов под прямым углом друг к другу и обшарпанного стола между ними – примету присутственного места. Швырнул куртку на кучу ветоши. Направился к диванам, уселся – невесомо, как котенок, изящно, как котенок. Уютно. Крови на его щеке уже не было.

– Ты что, из балета, что ли? – сказал Лешка, заглядывая в осколок зеркала.

– Ага, – «мурр…»

– А лет тебе сколько?

– Ну…

– Ну ладно. В армии был?

– Ну… да ну тебя.

– Значит, нет восемнадцати.

– Ну…

– Нету, нету. Шестнадцать максимум. Дитя еще горькое. Но – могешь. Лихо работаешь, лихо. Только вот – ты чего это с ним обнимался? Что это за прием такой, я не понял?

– Такой вот прием… поцелуйчик.

Лешка отвлекся от разглядывания разбитой физии. Энди расселся на диване, скреб пальцем шершавую обивку, смотрел искоса, улыбался.

– Душевно поцеловал. Как родную маму. Или как родного папу. То‑то он помер счастливым.

– Я вообще добрый.

– Мое солнышко. А на шоссе что делал среди ночи, добрый мальчик?

– Гулял, – кроткая лукавая мина. И тон под стать.

– Буратино, ночью дети должны спать. А не шляться по пустырям, где шарятся злые дяди.

– Я уже большой мальчик. И если злые дяди меня боятся, пусть сидят дома. У меня охотничий сезон открылся.

– И давно?

– Довольно‑таки.

Лешка намочил носовой платок, стал тереть физиономию. Выглядеть лучше после этой процедуры она не стала. Энди наблюдал за Лешкиными попытками привести себя в порядок и хихикал.

– Ну и рожа! Немыслимо!

– Знаешь, – сказал Лешка, обозревая в зеркальный огрызок результат трудов, – лучше уж такая рожа, как у меня сейчас, чем такая, как у дяденек на шоссе. Как ты думаешь?

– Эффективно.

– Что «эффективно»?

– Думаю эффективно.