– На посошок, и по домам! – мягко сказал Эгин, чтобы как‑то разрядить обстановку.

«На посошок… на посошок», – эхом повторили остальные, ухватившись за кувшины, словно за спасительные соломинки.

И в самом деле, когда начинают вслух говориться такие вещи, о каких только что откровенничал Иланаф, весельчак, балагур и жизнелюб, это первый признак того, что чашка аютского на посошок будет очень и очень к месту.

3

– Понимаешь, Эгин, Свод Равновесия простоит долго. Но мы все – покойники, – Онни, похоже, передался нервический пессимизм Иланафа. – Я тебе объясню, если хочешь…

– Хочу, – охотно откликнулся Эгин. Не идти же в самом деле в тишине.

– Вспомни, как наставлял нас Занно, когда учил фехтовать. Ты только вспомни! Он говорил так: чтобы победить, нужно навсегда расстаться с желанием победить. И не только с ним, а еще с желанием пощеголять перед противником техническими трюками и показать ему все, что знаешь. А еще нужно отказаться от мысли держать врага в страхе… А еще…

– Помню‑помню, – улыбнулся Эгин. Он знал эти наставления так же хорошо, как то, что он – чиновник Иноземного Дома Атен окс Гонаут. – А еще, и это самое главное, нужно избавиться от желания побороть те недостатки, которые ты только что перечислял, Онни.

– Все верно, Эгин, – покачал головой Онни, опираясь о руку Эгина.

Похоже, его ноги работали гораздо хуже, чем язык.

– И что с того?

– Да вот что: если ты не выполняешь этих требований, когда фехтуешь, то тебя убивают. Рано или поздно. Мы все – и ты, и я, и Иланаф – вроде бы научились оставаться целыми в поединках. Это хорошо.

Плохо другое. То, чему учил нас Занно, верно не только по отношению к искусству владения мечом. Оно верно всегда. Плохо то, что в жизни мы совсем не такие. Когда мы возвращаем мечи ножнам, начинаем совсем другую жизнь. Мы снова наполняемся желанием победить и прочими пороками, от каких Занно отвадить нас так и не сумел…

– Может, ты и прав, Онни, – примиряюще откликнулся Эгин. – Но это вовсе не значит, что все мы покойники. По крайней мере, покойники раньше отведенного срока.

– Значит, значит, – сказал Онни с недоброй усмешкой. – То, что мы четверо собираемся вот так у Иланафа уже четвертый год, – это, в общем‑то, чудо. Я чувствую – будет что‑то неладное. Уж больно все идет гладко… Кто знает, соберемся ли мы еще хоть раз? Разве ты не чувствуешь чего‑то похожего?

Эгин отрицательно замотал головой. Конечно, последние дни выдались тяжелыми, муторными, суматошными, но он ничего такого не чувствует! Нет! «Наверное, во мне говорит сейчас детское желание противоречить и спорить с тем, с чем уже давно согласился». Но он прогнал эту мысль прочь. Прогнал взашей.

Эгин никогда не замечал за Онни тяги к сентиментальности и рассуждениям о бренности мира. Тем страннее было идти вот так по Серому Кольцу Пиннарина и вести беседы, которые офицерам Свода Равновесия вести не пристало.

«Философия не к лицу вам, мальчики», – говаривал, по другому, правда, поводу, Норо окс Шин. И даже нарушая этот шутейно‑серьезный завет, Эгин и Онни чувствовали некую неловкость, неуместность того, что происходит.

Быть может, поэтому оставшуюся часть пути Онни и Эгин проделали в тягостном молчании, пока наконец‑то не показался спасительный перекресток. Эгину, который жил на Желтом Кольце, – направо.