Ему не нужно было спрашивать, о ком она говорит. Он сам знал ответ. Мясник выбирал своих жертв из числа самых бедных и опустившихся.

– Мир вообще несчастен, Дани.

– Да. Я знаю. Но все они были усталыми, испуганными… замученными. И боялись совсем не того, кто их убил. Думаю, они просто жили в вечном страхе. Боялись жизни. И будущего. Но будущего у них больше нет.

– Да, его больше нет, – согласился он. К этому уже нечего было прибавить, и какое-то время они молча шли по Восточной Шестой в направлении Евклид-авеню. Он чувствовал напряжение в ее ладони, цеплявшейся за его пальцы, в том, как неестественно прямо она держала спину. Чтобы она успокоилась, нужно время. Так что он просто шел дальше, подстраиваясь под ритм ее шагов, не загадывая заранее, сколько продлится прогулка.

– Бог мой, как же уродлив Кливленд, – выдохнул он, представляя, как хорошо бы было идти с ней по укромному пляжу где-нибудь в далекой дали и смотреть, как ее ступни зарываются в теплый песок.

– Кливленд совсем не уродлив, – возразила она, так резко, словно он обидел ее дитя.

– Разве нет?

– Нет. Кливленд беден.

– Все бедны.

– Бедны только честные люди.

– Милая, вы говорите прямо как я, – объявил он и легко подтолкнул ее в бок. Но после всего, что она увидела в ратуше, ей было не до шуток. Зато ему тут же пришел на ум новый аргумент. Он привык к спорам.

– Кливленд зарезал курицу, которая несла золотые яйца, – произнес он. – Правительства вечно творят что-то подобное. Они решили, что смогут выжать из богачей чуть побольше обычного, но прижали их слишком сильно, и богачи разбежались. С другой стороны, во всем есть баланс. Быть может, рано или поздно Кливленд снова его обретет и богачи вернутся.

Они прошли мимо обветшавшего здания с колоннами, на котором висело объявление о скором сносе. То был один из особняков в Ряду Миллионеров. Дани вздохнула:

– В Европе есть здания, которым уже много сотен лет. В Риме новые церкви строят прямо на фундаментах старых. Весь город там стоит поверх других, более ранних построек. А мы здесь… сносим здания, едва видим, что они свое отслужили. Мы сносим их дочиста, и о том, что было прежде, не остается даже воспоминаний. Я не могу с этим смириться.

– Но почему? Ведь разваливающиеся здания и устаревшие городские службы никому не приносят пользы.

– Меня это удручает. Здесь, в Америке, ничто не задерживается надолго. Ни одежда. Ни люди. Ни здания.

– Вы слишком молоды, чтобы так рассуждать, – заметил он.

– Лучшие в мире вещи всегда очень старые, – продолжала она. – А у нас здесь ничто попросту не успевает состариться.

– Старые вещи требуют заботы. Порой… проще начать с чистого листа.

Она хмуро взглянула на него.

– Что такое? – спросил он, улыбаясь при виде бури, отразившейся у нее на лице.

– Вполне естественно, что ценные вещи требуют заботы. Именно это и придает им ценность… то, что мы заботимся о них. А стремление начать с чистого листа означает лишь, что нам не хочется заботиться о том, что у нас уже есть.

– Дани Флэнаган, не приписывайте мне того, чего я не говорил.

– О них никто не заботился.

– О чем мы сейчас вообще ведем речь? – осторожно спросил он. – Мы снова вернулись к началу? К несчастным людям?

– Да, – тихо ответила она. – К несчастным людям, о которых никто не заботился.

– Никто? Вы имеете в виду меня? Или Элиота? Или всю прогнившую систему, которую принято именовать жизнью?

– Всю систему. Как заставить людей о ком-то заботиться?

– Никак.

– Но ведь можно сделать этот мир хоть чуточку более справедливым?

– Справедливости нет.