– Так вот, я никогда ни о чем не прошу. Никогда. Так Бог не может истребовать с меня цену.

– Ты не молишься?

– Скорее нет. Я католик. Но я только на исповедь хожу.

Элиот изумленно хмыкнул, словно Мэлоун пошутил. Но тот не шутил.

– Я бы никогда не попросил, чтобы она стала моей, Элиот. Я бы спрятал свои чувства, оставил бы их при себе. Но она все знает. Я не смог ничего от нее скрыть. – Ему было неловко даже просто произносить эти слова. Он не поднимал глаз на Несса.

– И она тебя тоже любит? – спросил тот.

– Кажется, да.

– Так значит, аллилуйя, – Элиот воздел к потолку свою чашку.

Мэлоун застонал, но говорить ему стало чуть легче.

– Она могла бы найти кого-то гораздо лучше, Несс. Она молодая. Красивая. Умная. Добрая. От ее доброты у меня… все зудит. У меня все зудит от нее.

– Зудит?

– Да. Когда я не с ней, у меня во всем теле… зуд. Когда я с ней, все зудит. Когда я о ней думаю, все зудит. У меня все тело постоянно, непрерывно зудит, понимаешь?

– И только она способна унять этот зуд?

Мэлоун изо всех сил прижал ладони к глазам и сжал зубы, чтобы не врезать Нессу.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Ага. А еще я за тебя рад.

– Она слишком много знает, – проговорил Мэлоун, не отнимая рук от лица.

– О тебе?

– Да. Обо мне. О каждой чертовой вещи, которой касается. И при всем при этом она очень добра. Не понимаю, как ей удается сохранять доброту. Черт дери, да я бы так ни за что не смог.

– Наоборот, все ты смог. Именно этим ты и занимался всю жизнь. До этих самых пор. И поэтому ты совершенно один. Потому что ты охраняешь добро, – мягко, по-доброму проговорил Несс.

Ему нужно было пройтись. Размяться. Он поставил пустую чашку и встал. Элиот с состраданием взглянул на него, и Мэлоун снова сел.

– Меня никто никогда не знал, Элиот.

Несс нахмурился:

– Не понимаю, Мэлоун, о чем это ты.

– Как тебе кажется, это присуще всем людям – считать, что нас никто не знает? Не знает по-настоящему, глубоко, до конца? И при этом бояться, что если кто-то нас узнает, то убежит без оглядки?

– Она тебя знает. И она от тебя не убежала, – подытожил Элиот.

– Нет. Не убежала. И господь надо мной смеется.

– Ну уж не драматизируй, старик.

– Я говорю это безо всякой горечи. По крайней мере… мне так кажется. Я никогда не считал, что заслуживаю лучшего, и, значит, не могу возмущаться тем, что выпало на мою долю. Но я мнителен. Все всегда заканчивается плохо. Жизнь так устроена.

Плоды гниют. Люди стареют. Вещи ломаются. Ничто не длится вечно.

– Значит, когда здесь все закончится, ты просто… отпустишь ее?

– Ради ее же блага.

– Может быть, – кивнул Несс. – Кто знает.

Они помолчали несколько секунд.

– Ты не должен так говорить, – заметил Мэлоун. – Ты должен убеждать меня в том, что все может получиться.

– А может?

– Мне придется найти другую работу.

Мэлоун поднял глаза на Несса, и пару мгновений они молча изучали друг друга.

– Ага. И в этом как раз загвоздка, так? – проговорил Элиот. – Что делают такие, как мы, когда остаются без работы? То есть… кто-то ведь должен этим заниматься.

– Если не мы, то кто же? – кивнул Мэлоун.

– Вряд ли тебе стоит ждать от меня совета. Не в любовных делах, – проговорил Несс. – Может, на самом деле все ровно так, как ты и сказал. Эдна знает меня и больше меня не хочет. И утверждает, что я тоже ее не хочу.

– А ты ее хочешь?

– Да.