– Молли, – запротестовал он.

– Но убежать от ответственности нельзя. – Она наставительно ткнула в него указательным пальцем.

– Сначала ты говоришь, что я слишком много работаю, а потом – что бегу от ответственности? – вскинулся он.

– Ты боишься себя связать, – отвечала она. – И это вполне понятно после всего, что вышло у тебя с Айрин. Но знаешь, я скажу откровенно. Ты и от Айрин сбежал.

– Не сбежал я ни от какой Айрин.

– Сбежал.

Когда он стал было возражать и защищаться, она подняла руку, останавливая поток его слов:

– Я тебя ни в чем не виню. Не осуждаю, не порицаю. Я совсем не о том веду речь. Я знаю, что Айрин велела тебе уйти. Знаю, что она тебя прогнала.

– Да. Так и было, – подтвердил он и удивился, что эта мысль до сих пор его ранила, а еще больше тому, что Молли решила растревожить старую рану.

– И ты в отместку взвалил на себя бремя, не требовавшее никакой эмоциональной отдачи. Последние пятнадцать лет ты одну за другой решал самые разные проблемы, и я очень тобой горжусь. Но бремя, вокруг которого строится наша жизнь, нельзя в одночасье сбросить. Мы несем его вечно. И в ответ это бремя… несет нас самих.

– Не знаю, Молли, о чем ты толкуешь.

– Нет, знаешь! – воскликнула она. – Айрин заставила тебя уйти. И ты ушел от нее. И боишься попробовать снова. Но ты рожден для того, чтобы таскать тяжелые грузы. Да-да, Майкл Фрэнсис Мэлоун.

Внезапно у него закололо в носу, заболело в груди, и он мысленно проклял тоску, которая… не давала ему… жить дальше. Он не мог даже поднять на Молли глаза. Он хотел было встать, но она ухватила его за запястья и усадила обратно:

– Любовь – великое бремя. И очень тяжелое. Так скажи мне, Майкл, кого ты любишь?

– Тебя, Молли. Я люблю тебя, – отвечал он.

– Да. И я тебя тоже люблю. Но кого ты еще любишь? Ты большой, сильный мужчина, и сердце у тебя сильное, но ты им вовсе не пользуешься.

Он молчал. Все, кого он когда-то любил, сгинули. Он любил Дани, но от мысли об этом ему становилось так худо, хоть плачь.

– Главный смысл нашей жизни придают вещи, с которыми нам сложнее всего ужиться. Вещи, которые тяжелее всего тащить на себе. Иногда наше бремя у нас забирают. Иногда мы сами бежим от него. Иногда нам даже приятно оттого, что оно больше не давит. Нам от этого легко и вольготно. Но мы скоро осознаем, что те вещи, которые нам мешали, были важнее всего. Истинное бремя придает вес всему, что мы делаем. Оно открывает нам, чем мы на самом деле являемся. Лишившись его… мы лишаемся абсолютно всего.

Однажды он уже лишился абсолютно всего. И сделал все, чтобы это никогда не повторилось.

– Что, если… – начал он.

– Что, если она попросит тебя уйти? – закончила за него Молли.

– Да. Что, если она меня выгонит?

– Мне думается, она так просто не сдастся.

– Пожалуй что нет. Не сдастся. Но она молодая. И наивная. И не видит моих недостатков.

– Да неужели? – недоверчиво фыркнула Молли. – А мне со слов Элиота показалось, что на зрение она не жалуется. И даже слишком хорошо видит.

– Да… что ж. Ты у нас тоже слишком хорошо видишь. А у Элиота язык – что твое помело.

Молли рассмеялась:

– Поезжай к ней, братишка. Обними ее. Взвали на себя бремя любви. И ни за что ее не отпускай.

– Моя любовь к ней – совсем не бремя, – возразил он. Ему нужно было произнести в этом споре последнее слово, раз Молли почти не дала ему ничего сказать.

– Любовь – всегда бремя. И быть любимым – тоже бремя. Но хватит бежать от любви, мальчик мой. Возвращайся в Кливленд.