От мысли об этом ее всякий раз обуревал гнев, но потом верх снова одерживало сострадание. Нет, смелость – совсем не то слово.

Майкл не отличался ни слабостью характера, ни эгоизмом. Человека, который полтора года работал под прикрытием в окружении Аль Капоне, точно нельзя было назвать трусом. Она подозревала, что не хватало ему вовсе не смелости, а уверенности в себе. Он не смог снова поверить в любовь, решиться на все лишения, которых требовало сильное чувство. Чудом было уже то, что он ее полюбил. Еще одним чудом – то, что он ей признался.

Будь у них больше времени, он, возможно, заставил бы себя нырнуть глубже, заплыть дальше от берега и не паниковать оттого, что больше не чувствует дна под ногами. Будь у них больше времени, он, возможно, обрел бы уверенность в себе – и в ней. Будь у них больше времени, он, возможно, решил бы остаться.

Но хозяин дернул за поводок, на котором он ходил вот уже целых пятнадцать лет, и вытянул его обратно на берег. А она все барахталась на волнах, надеясь, что он за ней приплывет.

Бывали дни, когда ей делалось легче, и она умудрялась плыть. В другие дни ей казалось, что она тонет. Она знала, что рано или поздно ей придется самой добраться до берега, принять неумолимую реальность того, что любовь, которую он ей дал, будет единственной в ее жизни.

Но она жаждала дать ему гораздо, гораздо больше. Она жаждала дать бесконечно много. И потому все держалась на плаву и смотрела в открытое море.

В первые дни после его отъезда Ленка все время спрашивала, есть ли новости от Мэлоуна и когда он обещал позвонить. Когда же он наконец позвонил, Ленка потребовала пересказать ей весь разговор, до последнего слова. Наверное, после этого Зузана ее отругала, потому что она скоро прекратила о нем расспрашивать.

Теплело, и потому меньше людей погибало от холода, зато тела разлагались гораздо быстрее. Теперь, когда Майкл ей больше не помогал, работа в морге представлялась ей невыносимой. Дни становились все длиннее, а запахи в морге – все крепче. Всякий раз хотя бы один из трупов успевал разложиться настолько, что его нельзя было обмыть и переодеть. Она записывала на листочках пару бессмысленных слов – строку из Эмили Дикинсон, стихи которой любила, или фразу из Библии, – прятала клочки в перепачканные карманы и заполняла бумаги. Ее страшно расстраивало, если она ничего не могла сделать для мертвецов, а могла лишь нацарапать на листке несколько слов, которые вряд ли кто-то когда-то прочтет.

Кончился май, наступил июнь, за ним следом пришел июль. Она получила три письма от Мэлоуна, коротких, туманных и довольно бессвязных, словно он сочинял их на протяжении нескольких дней, приписывая то, что приходило ему на ум. Его письма ей нравились, они подтверждали, что он о ней думает. Но в то же время она ненавидела их, ведь в них не было ни подробностей его жизни, ни искры надежды. Он не писал, что они увидятся снова, что он скучает по ней. Но в конце писем стояло «Майкл», и от этого она всякий раз принималась плакать.

Все его письма были отправлены из Чикаго, больше она ничего не знала о том, где он и чем занимается. Она писала в ответ, на адрес почтовой ячейки, который он ей оставил, и он, вероятно, получал ее письма, хотя никогда о них не упоминал и не отвечал на ее вопросы. Он оставил ей свой телефон, но она ему не звонила. Она попросила его остаться. Он отказался. Больше она не будет его просить.

Тридцать первого мая все кливлендские газеты принялись трубить о «Тайном подозреваемом Элиота Несса», но за этими новостями не последовало ни арестов, ни официальных отчетов, и горячая новость забылась, затертая жаром наступившего лета.