– У вас хорошо получается, – с улыбкой сказала она.

Он снова прочистил горло, ощущая неловкость, а потом протянул ей пару носков для Уолли.

– Где вы взяли эти носки?

– На дне мешка, – не задумываясь ответил он.

– Неправда.

– Правда.

– Я сама собирала этот мешок. Там не было носков. Они у меня закончились. Я не очень люблю штопать носки или вязать. На это уходит чересчур много времени. – Она нахмурилась, пристально осмотрела носки, а потом взглянула на него с подозрением: – Майкл, вы решили отдать Уолли свои носки?

– Конечно нет.

Она наклонилась и задрала ему брючину, проверяя.

– Бог мой, Дани! – вскрикнул он, не зная, куда деваться от смущения, и отскочил от нее. – Этим утром я надел две пары носков.

Она уставилась на него, широко распахнув глаза и разинув рот.

– Майкл Мэлоун, у вас доброе сердце. В этом вы совершенно не изменились.

Когда они покончили с работой, гора грязных вещей сильно выросла, а дневной свет за окном погас. Оба вымыли руки по локоть в маленькой раковине, сняли хирургические халаты и бросили их поверх всей прочей собранной ими за день и нуждавшейся в стирке одежды. Дани настояла, что они заберут вещи позже, когда сумеют вернуться сюда с тележкой. Надев пальто, шарфы и шапки, они вышли из неприметного здания.

– Их заберут завтра утром, – сказала Дани, имея в виду мертвецов. – А через несколько дней привезут новых.

– В следующий раз я привезу вас сюда на машине. – Он уже жалел, что расстался со второй парой носков.

– Не нужно меня возить. С тележкой я прекрасно справляюсь. Не стоит вам брать эту одежду к себе в машину. Но в любом случае большое спасибо.

Снег, скованный коркой льда, звонко хрустел у них под ногами, предупреждая улицу об их приближении. Мэлоун расправил плечи, радуясь, что слева под мышкой у него висит кобура. Он бы не успел выхватить пистолет, потому что не видел ни зги, но все равно чувствовал себя спокойнее, зная, что он при оружии. В Чикаго бывало так же промозгло и ветрено, как сейчас в Кливленде. Но так темно там никогда не бывало.

– Не стоит вам ходить одной по ночам, даже всего за пару кварталов, – сказал он Дани. Точнее, ей просто не стоит ходить одной по ночам. Тем более так близко к Кингсбери-Ран.

– Зимой мне не всегда удается закончить дела до захода солнца. А кто-то ведь должен этим заниматься. Никто, кроме меня, этим заниматься не станет.

Никто, кроме вас, не станет искать.

– Никому нет дела до этих людей… или до их историй, – прибавила она.

– М-да. Что ж… просто у них голова на месте. Газетам нынче есть дело только до безголовых. Но я хочу понять, почему вы-то о них так заботитесь?

– Не знаю. Может… потому, что могу. Сложно заботиться о том, кого не знаешь.

– Но вы их знаете?

– Я знаю их, но еще знаю, что о них никто никогда не узнает.

Он не нашелся что ответить на эти слова. И даже замедлил шаг. Как же это печально – быть тем, о ком никто никогда не узнает.

– Я буду ходить туда с вами, когда смогу, – вдруг предложил он и сам удивился своим словам. Дани удивилась не меньше.

– Правда? – ахнула она. – Но почему? Вы уже стали моим новым снегоуборщиком. А теперь хотите вместе со мной прибирать мертвецов?

– Прибирать мертвецов? Звучит хоть куда.

Она помотала головой, все еще не веря своим ушам. Наконец-то и ему удалось ее огорошить.

– Получается, ваши тетушки знают, куда вы ходите с этой тележкой и с мешками одежды? – уточнил он, меняя тему.

– Конечно, знают, хотя сами ни за что бы туда не вошли.

– И они ничего вам не говорят?

– Ну что вы, говорят, и беспрерывно.