– Я в это не верю, – бросила Зузана.

– Правда не зависит от того, верите вы в нее или нет, – сказал Мэлоун. Он снова опустил глаза и продолжил есть.

– Ваше общество меня утомило. Желаю всем спокойной ночи. – Зузана встала из-за стола и зашагала прочь, оглушительно стуча тростью по деревянному полу.

– Думаю, нынче вечером мы уберем со стола, не прибегая к помощи мадам Зузаны, – беззаботно улыбнулась Ленка. – Расскажите еще, мистер Мэлоун. Я уверена, вам нравятся многие вещи. Расскажите, что вас сводит с ума, делает вас счастливым. От чего вы испытываете истинное блаженство.

Мэлоун взглянул на Ленку так, словно случайно оказался в дамской уборной.

– Я сегодня испытала настоящее блаженство, – вмешалась Дани, решив во что бы то ни стало спасти Мэлоуна от Ленки.

– Расскажи нам, – потребовала Ленка.

– Мне попалось идеальное яблоко. Не слишком твердое, не слишком мягкое. Оно так приятно хрустело, было сочным и кисло-сладким.

– И от этого вы испытали блаженство? – насмешливо уточнил Мэлоун.

– Да. Особенно когда откусила первый кусочек.

– В день по яблоку съедать и болезней не видать, – вставила Ленка. – Моя дорогая, что еще доставляет тебе блаженство?

– Носки, – ответила Дани.

– Носки? – переспросил Мэлоун.

– Теплые носки на замерзших ногах.

– Вас сводят с ума носки? – не унимался Мэлоун, уже явно валявший дурака.

Она рассмеялась. Конечно, он знал, какие именно носки сделали ее счастливой.

– А вы можете себе представить жизнь без носков? – парировала она.

Он вытер рот салфеткой:

– Нет.

– Ваш черед, мистер Мэлоун. – Ленка не собиралась сдаваться, и Мэлоун откинулся на спинку стула.

– Мне нравятся хорошие сигары, – медленно произнес он. – Люблю первую затяжку. Ее запах, то, как ее вкус разливается во рту. Если курить слишком часто, то этого уже не замечаешь. Так что я лишь изредка позволяю себе сигару и наслаждаюсь ею.

Ленка глядела на него во все глаза, так, словно перед ней стоял первый ученик в классе.

– Продолжайте, – потребовала она.

Он немного подумал и продолжил, внезапно почувствовав, что готов о многом им рассказать.

– Я терпеть не могу мороз, но люблю, когда в январе светит солнце. Когда от холода щиплет кожу, но солнечные лучи согревают верх шляпы и кончик носа. Люблю, когда простыни пахнут морем. Люблю запах жареного бекона. Люблю, когда после бритья на лицо кладут горячее полотенце. Люблю теплые носки, – он бросил взгляд на Дани, – и мятные леденцы. Я вообще сладкоежка. К еде я скорее равнодушен, но если дать мне кулек конфет, я их все съем.

– Мы это запомним, – вставила Ленка.

– На меня нагоняют тоску марширующие оркестры и сочинения Джона Филипа Сузы, но я испытываю приступ острого счастья, заслышав гром. Господни цимбалы, говаривал мой отец, – прибавил Мэлоун.

– Великолепно! – Ленка захлопала в ладоши. – А что еще?

– Люблю пустые церкви и больших собак. Маленьких не люблю. Они слишком похожи на крыс, а крысы мне противны. Карие глаза нравятся мне больше, чем голубые, но лучше всего, когда есть и тот и другой.

– О боже, – ахнула Ленка, а Дани почувствовала, как по щекам у нее разливается жар. Он просто решил ее порадовать – но взгляд у него был совершенно серьезный. Он не подмигнул ей и даже не улыбнулся, но просто встал, давая понять, что закончил рассказ, и начал собирать со стола посуду.

– О боже, – повторила Ленка.