– Возможно, я так и сделаю. Спасибо.

– Я снова иду туда завтра утром, сразу после завтрака, если у вас… найдется время. – Она чуть не рассмеялась оттого, что пригласила его составить ей компанию в морге. – Прошу, не чувствуйте себя обязанным. Я вас зову лишь потому, что вы сами об этом просили.

Он кивнул:

– Я пойду с вами.

Приподняв на прощание шляпу, он поблагодарил ее за помощь с одеждой и, по-прежнему сжимая в руке грязную клетчатую кепку, исчез в коридоре, уводившем вглубь дома.

* * *

За ужином Мэлоун снова мрачно глядел в тарелку, почти ничего не говорил и едва ли слушал. Он явно был чем-то встревожен, и Дани решила, что это может быть как-то связано с той самой клетчатой кепкой.

– По четвергам мы обычно слушаем Кливлендский оркестр, они играют в Северанс-холле. Присоединяйтесь к нам, мистер Мэлоун. – Настойчивое предложение Ленки вывело его из задумчивости.

– Может, мистер Мэлоун не любитель симфонической музыки, – заметила Зузана. – Многим она не интересна, Ленка. Она требует хорошего вкуса. Кажется, ирландцы всему предпочитают волынку.

– Что за глупости. Кто ваш любимый композитор, мистер Мэлоун?

Мэлоун помолчал, и Дани решила, что он наверняка отговорится.

– Несколько лет назад я слушал в Балтиморском оперном театре Сергея Рахманинова, – тихо произнес он. – Это было замечательно.

Ленка ликующе захлопала в ладоши, словно дитя, а Дани неожиданно для себя самой расплылась в широкой улыбке.

– Это любимый композитор Дани! – воскликнула Ленка. – Она говорит, его музыка сводит ее с ума.

– Его «Рапсодия на тему Паганини» – самое прекрасное, что я слышала в жизни, – сказала Дани, стараясь сдержать нахлынувшие чувства. – Лучше только «Адажио состенуто».

– В тот вечер как раз была премьера его «Рапсодии». Пожалуй, я с вами соглашусь, – заметил Мэлоун, а Дани уже не смогла сдержаться:

– В детстве я впервые услышала его на «Виктроле», – выдохнула она, отдаваясь воспоминаниям. – Думаю, это было незадолго до того… до того, как я сюда переехала. Мы слушали новую пластинку, ее выбрала мама. Папа как раз был дома. Музыка звучала так чудесно, что, когда пластинка закончилась, мы все захлопали, а папа вскочил, подхватил маму на руки и поцеловал.

Мэлоун ласково смотрел на нее своими грустными глазами.

– Вы знаете, как я себя чувствую, когда в моем доме заходит разговор об этом человеке, – бросила Зузана, и счастливое воспоминание лопнуло, точно воздушный шарик, который проткнули булавкой. Дани потупилась, многоцветный образ ее счастливого детства разом исчез.

Мэлоун отложил вилку и пристально взглянул на Зузану.

– Джордж Флэнаган не убивал ни себя, ни свою жену. Я в этом уверен, – ровным тоном произнес он. – Кем бы он ни был и чем бы ни занимался, этого он точно не делал.

– Это наше личное дело. Семейное дело, мистер Мэлоун. Прошу вас, не вмешивайтесь, – отрезала Зузана.

– Мистер Мэлоун расследовал это дело. Он считает, что это была бандитская разборка, – сказала Дани, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

– Нам говорили другое, – произнесла Зузана. Губы у нее гневно дрожали.

Мэлоун ответил ей спокойным, открытым взглядом:

– Я знаю.

– Они до безумия любили друг друга, – не выдержала Ленка. Если бы здесь была Вера, она бы вела себя так же, как Зузана. Вера поклялась, что в жизни не произнесет имени Джорджа Флэнагана.