|
Недаром умерший в прошлом году отец, расписывая достоинства невесты на брачных переговорах, назвал ее «здоровой кобылой», сильной и работящей. Понятно, что говорил он так, искренне гордясь дочерью, которая с восьми лет — после смерти матери — сама управлялась с хозяйскими делами по дому, но слова отца задели Эйлит за живое. Поэтому она и полюбила Голдвина уже только за то, что в их первую супружескую ночь он шепнул на ушко своей новоиспеченной женушке, что пышущее здоровьем тело и пшеничного цвета волосы делают ее похожей на дикую и необузданную валькирию.
Напустив на себя важный вид, Голдвин задумчиво почесал подбородок. — Но ведь я не остался холостяком, верно? — Не дав жене опомниться, он заключил ее в объятия. — Что скажешь на это? — выдохнул он и прильнул к губам Эйлит. Шелковистая борода защекотала ей щеку, она ощутила солоноватый вкус пота и жар кузницы, казалось, исходящий от груди мужа. Пробежав пальцами по его обнаженным рукам и могучим широким плечам, она погрузила их в копну густых волос и страстно ответила на поцелуй. Неожиданной преградой между супругами оказался шлем, который Голдвин по-прежнему держал в руке. В зал вошла Ульфхильда. Она поставила на скамью у камина кувшин с элем и положила рядом кусок свежего хлеба, Эйлит и Голдвину пришлось разомкнуть объятия, обменявшись многообещающими взглядами. Слегка хлопнув жену по спине, Голдвин опустился на скамью. Эйлит захлопотала у огня. Она запустила половник в котел с бурлящим луковым супом, наполнила тарелку и, поставив ее перед мужем, присела напротив. — Судя по всему, ты сегодня в добром расположении духа. Доволен своей работой? — Эйлит взяла шлем и осторожно покрутила его в руках, внимательно разглядывая. Он представлял из себя настоящее произведение искусства: строгие, аскетичные линии сочетались с украшенными тонким бронзовым узором надбровными пластинами и витиеватым скрепляющим ободом. Голдвин отправил в рот ложку супа и усмехнулся. — Мое настроение станет еще лучше, когда я закончу шлем. Он нужен графу Гарольду к Новому году, а работа сделана только на две трети. Эйлит не обманула жалоба, прозвучавшая в его голосе. Не будь Голдвин сам доволен шлемом, он бы ни за что не показал его жене. И теперь ему явно не терпелось услышать похвалу. Она не сводила глаз с его рук, когда они отламывали хлеб или зачерпывали ложку супа. Просто невероятно, что они, такие огромные и грубые на вид, способны были создать такую красивую вещь. Эйлит вспомнила, с какой нежностью прикасались к ней эти руки по ночам, и по ее телу пробежала волна сладкой дрожи. Поддавшись озорной мысли, она водрузила шлем себе на голову. — А теперь я похожа на валькирию? — приняв воинственный вид, спросила Эйлит и сама удивилась тому, как громко прозвучал ее голос. Голдвин усмехнулся. — Не очень. Валькирии не косоглазят и не наряжаются в домашние платья. Показав мужу язык, Эйлит сняла шлем. Ее глаза мигом перестали косить и теперь смотрели прямо. Интересно, как во время битвы мужчинам удается что-то видеть перед собой через две узкие прорези, которые делает еще уже расположенная на переносице носовая пластинка? Представив себе, как будет сиять этот шлем на львиной голове Гарольда Уэссекского, молодая женщина невольно вздрогнула. — Само собой, мне не на что жаловаться, — заметил Голдвин, разламывая надвое ломоть ароматного хлеба. — Я многим обязан твоим братьям, ведь благодаря их рекомендации я стал личным оружейником графа Гарольда. Если бы не они, прозябать мне сейчас в той крохотной мастерской в Этельреджите. — Голдвин не без гордости обвел взглядом прочные деревянные стены зала, к празднику украшенные зеленью. Эйлит разделяла его чувства. Не каждая молодая хозяйка могла похвастаться новым добротным домом со светлыми просторными комнатами. |
