Три года назад Голдвин отремонтировал сломанный шлем Альфреда, и брату так понравилась работа кузнеца, что он порекомендовал его всем своим знакомым солдатам и охранникам. Так началась дружба между Голдвином и Альфредом. День ото дня она крепла, и потому никто не удивился, когда спустя некоторое время Голдвин, уже снискавший добрую репутацию и сколотивший состояние, попросил у друга руки его сестры, Эйлит. После непродолжительных брачных переговоров вопрос решился со взаимной выгодой для обеих сторон. Эйлит всегда сознавала, что не посмеет пойти против воли отца и братьев, какого бы мужа они для нее ни выбрали, и, узнав о предложении Оружейника, вздохнула с облегчением.

Несмотря на невысокий рост, немного кривоватые ноги и почерневшие от работы в кузнице руки, в глазах Эйлит Голдвин выглядел самым красивым мужчиной на свете. Она всем сердцем полюбила его теплую улыбку и добродушную, трудолюбивую натуру.

— Завтра к вечеру Альфред и Лильф привезут рождественское полено. — Эйлит взглянула на мужа и с удовольствием отметила, с каким аппетитом он расправляется с обедом. — Надеюсь, что до сумерек я успею свернуть шею трем цыплятам.

Сказав последнюю фразу, молодая женщина поморщилась. Умело справляясь со всей домашней работой, Эйлит недолюбливала одну из обязанностей хозяйки: ей не нравилось убивать домашнюю птицу. Она видела в этом вероломное предательство, жестокий обман по отношению к доверчивым созданиям. Сначала их окружают заботой, изо дня в день кормят и приручают, потом начинают воровать их яйца, а в конце концов сворачивают им шеи и бросают в котел. Конечно, проще простого купить пару свежеубитых кур на рынке Уэст-Чипа, но это будет болезненным уколом для самолюбия домохозяйки. Такого Эйлит себе позволить не могла.

Голдвин вытер губы салфеткой, вылил в кружку остававшийся в кувшине эль и встал.

— Я буду рад приезду твоих братьев, — сказал он. Граф Гарольд вот-вот взойдет на трон и неохотно отпускает от себя личных охранников.

Одним глотком осушив кружку, он направился к двери, но, неожиданно задержавшись у порога, оглянулся.

— Чуть не забыл поделиться с тобой новостью, Эйли. В дом старого Ситрика скоро въедут жильцы. Так что у нас появятся соседи. Сегодня утром мне сообщил об этом святой отец.

Сгорая от любопытства, Эйлит удивленно подняла брови. Их прежний сосед, престарелый Ситрик, в день святого Мартина перебрался в Сент-Питер, где намеревался провести остаток своих дней вдали от мирской суеты. В благодарность за кров и хлеб он завещал церкви все нажитое добро. В пустовавший уже месяц дом лишь изредка заглядывал священник из аббатства.

— А он сказал тебе, кто они?

— Насколько я понял, до следующего Рождества дом снял какой-то виноторговец. — Голдвин перевел взгляд на кружку. — Норманнский виноторговец из Руана.

— О-о-о! — протянула Эйлит, не зная, что ответить на последнее замечание мужа. В Лондоне проживало немало норманнов. Король Эдуард провел молодость по ту сторону пролива и с тех пор питал слабость ко всему французскому. Поговаривали даже, что он якобы собирался (за неимением собственных детей) передать корону герцогу Вильгельму Нормандскому. Хотя каждый уважающий себя сакс знал, что единственным законным претендентом на трон является Гарольд Уэссекский.

Эйлит скорчила недовольную гримасу, представив, как вытянутся лица братьев, когда они узнают эту новость. Сама она, правда, не понимала, почему нужно презирать человека только за то, что его угораздило родиться чужестранцем. Между прочим, в жилах того же Гарольда Уэссекского текла изрядная доля датской крови.