— Приходи еще, — попросила Фелиция.

— Если смогу. — Эйлит выдавила улыбку. — Будем надеяться, что Господь вскоре уладит спор между Гарольдом и Вильгельмом. — В ее словах прозвучала та искусственная бодрость, с которой смертельно больного заверяют в быстром выздоровлении.

Вернувшись домой, Эйлит, как и несколько месяцев назад, увидела привязанных у кузницы лошадей Альфреда и Лильфа. Скользнув по ним беглым взглядом, она определила, что кони подготовлены к походу: к седлам были приторочены пухлые мешки с провизией, поверх них громоздились аккуратно сложенные кольчуги и вышитые золотом рубахи. Сбоку зловеще поблескивали прикрепленные кожаными ремнями датские боевые секиры. У дверей кузницы стояли два прислоненных к стене круглых щита и пара копий. Неподалеку паслась еще одна лошадь, а рядом — до боли знакомый своим строптивым нравом вьючный ослик.

Охваченная беспокойством, Эйлит заглянула в кузницу, но никого там не нашла. Огонь в печи не горел, на рабочем столе не было инструментов. Почувствовав беду, она опрометью бросилась к дому и распахнула дверь.

За столом возле камина сидели Альфред, Лильф и Голдвин. Заметив Эйлит, все трое разом замолчали и посмотрели на нее как-то удивленно и в то же время виновато. На столе лежали остатки приготовленного на скорую руку завтрака. В углу зала, жалобно шмыгая носом и протирая глаза фартуком, застыла Ульфхильда.

— Что случилось? — требовательным тоном осведомилась Эйлит, взгляд ее расширенных от ужаса глаз остановился на Голдвине, вернее, на его стеганом жилете, который воины обычно надевали под доспехи. — Почему ты убрал инструменты из кузницы и погасил огонь? — Спустя секунду Эйлит заметила на стуле сложенную и перевязанную кожаным шнурком легкую кольчугу. — Значит, ты уходишь на войну, — охрипшим голосом, еле сдерживая рыдания, произнесла она.

— Эйли, я должен. На поле боя королю понадобится оружейник. — Вскочив на ноги, Голдвин торопливо обошел стол и обнял жену. — Если я останусь дома, то от напряжения просто взорвусь, как бочка с кипящей смолой. — Он судорожно сжал объятия.

Никогда прежде не пахло от него так сильно дымом кузницы и едким мужским потом. Эйлит с болью в душе смотрела на волнистую прядь волос, упавшую на одну из его бровей, на карие глаза и густые ресницы, словно запоминая их.

— Я не выдержу этого, — прошептала она, вцепившись в его рубашку мертвой хваткой.

— Любимая, я знаю, что ты чувствуешь. Но мне нужно идти.

— Для того, чтобы доказать, что ты настоящий мужчина? — воскликнула она. — Вот верное тому доказательство! Этого более чем достаточно! — Эйлит прижала руки мужа к своему выпирающему животу. — Вот что ты должен защищать! А не бросать меня в трудный момент так же, как Оберт де Реми бросил Фелицию.

Вздрогнув, словно от удара, Голдвин побледнел.

— Именно поэтому, ради нашего еще не рожденного ребенка, я иду на войну, — сурово ответил он. — Ради него и нашего будущего. Эйли, пойми. — Прикусив губу, Эйлит положила голову на грудь мужу, прислушиваясь к учащенному биению его сердца. Ее душа наполнилась безотчетным страхом.

— Неужели Вильгельм высадился в Англии? — тихо спросила она, проглотив застрявший в горле ком и подавив порыв разрыдаться.

— Нет, — вмешался в разговор Альфред, вместе с Лильфом поднимаясь из-за стола, — но брат короля Тостиг и Гарольд Хардгад Норвежский напали на нас с севера Йорк уже пал, войска других северных земель из последних сил сдерживают вражеский натиск.