Поэтесса не успела продолжить. К ней подошел метрдотель. Улыбаясь клиентам, он обнял Офелию за талию и вполголоса, вежливо, но твердо сказал:

— Мадемуазель, я же просил вас не декламировать здесь стихи. Надо уважать покой посетителей.

— Не трогайте меня! — завопила Офелия.

Собрав свои вещи, она подхватила Дэвида и, не заплатив, потащила его к выходу. В последний раз обернувшись к публике, резко бросила ей:

— Этот месье приехал из Нью-Йорка, чтобы слушать меня!

Туристы аплодировали, доставали деньги из карманов, а студентка вновь углубилась в свою книгу.

На тротуаре Офелия успокоилась. Повернувшись к Дэвиду, она спросила:

— Здорово было, да? Вы видели, с каким энтузиазмом встречала меня публика. А эти жалкие французы хотят меня погубить!

Несмотря на ее маленький рост, черная накидка придавала ей вид супервумен. Ее выражение лица стало серьезным, и она сказала:

— Мне кажется, что я постигла подлинный слог Рембо. Это мой личный метод, связанный с лингвистикой, психоаналитической теорией Лакана… Но хватит говорить обо мне!

Она на минуту замолчала, достала губную помаду, вновь обрела облик милой испанки и продолжала:

— У меня для вас целая программа!

В конце дня Дэвид устроился в отеле. Прощаясь, Офелия взяла его руку, крепко пожала ее, и томно глядя на него, сказала:

— Я буду приезжать за вами каждый день в пятнадцать часов. Не требуйте от меня большего… Моя жизнь не принадлежит мне.

Она молча направилась к выходу. Черная накидка исчезла.

Осмотр левого берега

Дэвид каждый день просыпался в семь часов. Он приоткрывал глаза и смотрел в окно на ставни соседнего дома, залитые утренним солнцем. Счастливый оттого, что он в Париже, Дэвид снова засыпал, постанывая от удовольствия. Через четверть часа он бодро вставал, надевал брюки и рубашку, затем спускался в ближайшее кафе и заказывал себе кофе с молоком и круассан.

Ему бы хотелось, чтобы его обслуживали на французский манер — завтрак в постели: кофе с молоком, масло и конфитюр, но в отеле завтраки в номера не подавали, предлагая «breakfast international» в зеленом ресторане с плетеными стульями. Эти утренние разговоры, ломтики салями, улыбки, яичница-болтунья, апельсиновый сок, вибрирующая музыка неприятно ассоциировались у него с семинаром предприятия в Техасе. Поэтому Дэвид предпочитал ходить в парижское бистро, чтобы выпить кофе у стойки, читая свежие газеты.

Просыпающийся Париж как будто переживал все этапы своей истории: тихое утро, гулкие шаги прохожих по тротуару, открывающиеся магазины, просыпающая инфраструктура города, в котором можно было затеряться, отдохнуть и помечтать… Когда через полчаса Дэвид выходил из бистро, очарование пропадало. Чудовищное количество автомобилей буксовало на узких улицах; воющие сирены пытались прорваться сквозь пробки; работали отбойные молотки. Повсюду стройки мешали движению, и, чтобы разгрузить его, строили подземные паркинги, делали перепланировку перекрестков. В конце концов Дэвид привык к этому воздуху, которым невозможно было дышать и от которого к вечеру возникало чувство усталости и начинала болеть голова.

После обеда он бродил по улицам, паркам и городским площадям. Сначала его восхищали гармоничные пропорции зданий, от стен которых веяло историей. Повсюду мраморные таблички напоминали, что здесь жили знаменитые люди. Перед витринами антикварных магазинов и картинными галереями рабочие устанавливали врытые в землю схемы с расположением важных объектов: музеев, скверов, муниципальных центров… И в конце концов история стала его утомлять.