Машина въезжает в парк. За цветущей лужайкой возвышается вилла с фахверковыми стенами, окруженная приморскими соснами. Дом уступами переходит во флигели, небольшие пристройки, покрытые шифером и увитые плющом. Терраса возвышается над лесом, спускающимся к пляжу.

Соланж прекрасно играет свою роль. Она заводит Дэвида в темный вестибюль, украшенный фресками с изображением курорта в конце XIX века. Потом мы выходим на веранду, на высоте ста метров нависающую над морем: всюду, насколько хватает глаз, перед нами светло-голубой Ла-Манш, тихий и теплый, как южное море. Слева склон меловой скалы ведет на плоскогорье. В зарослях кустарника виднеется разрушенный дом. Дэвид воскликнул:

— Это невероятно! Можно подумать, что это вид с картины Моне… с хижиной таможенника на утесе.

Соланж смотрит на него, нахмурив брови:

— Разумеется, дурачок! Говорю же вам, что он писал свои картины в этом доме. Я покажу вам его письма, если вы будете вести себя благоразумно.

Дэвид совершенно одурманен. Мы садимся за стол, и хозяйка продолжает рассказывать. Чувствуется запах гари. Соланж чувствует его последней, внезапно она замолкает, вздохнув, с упреком говорит:

— Не надо меня отвлекать, когда я готовлю!

Словно фурия, она исчезает и спустя несколько минут возвращается, держа в руках обуглившееся блюдо:

— Какая подлость! — огорченно восклицает она.

Американец слегка расслабляется. Внезапно на него нападает смех, и Соланж, пристально посмотрев на него, спрашивает:

— Что на вас нашло? Я рассказываю вам об очень серьезных вещах.

После обеда мы пьем кофе у заброшенного теннисного корта. Чуть сгорбленная-пожилая дама, скрестив руки за спиной, увлекает своего нового протеже по дорожке, усыпанной гравием.

— А теперь вы расскажите мне свою историю… — требует она.

В глубине сада показался силуэт. К нам идет домработница с корзиной. Забыв о Дэвиде, Соланж бросается к ней, обнимает за плечи, они шепчутся:

— Знаете, что произошло вчера вечером? Этот дурак торговец заявился к несчастной мадам Дюжарден, вымогая у нее мебель. Та в полной панике позвонила мне. Я велела ей предупредить меня, если он еще раз туда сунется!

Она возвращается уже в ином настроении. И поскольку мы вросли в посыпанную гравием дорожку, она с тревогой восклицает:

— Пойдемте скорее, а то кофе убежит! Послеобеденное время мы проводим около теннисного корта. Обрывок сетки валяется среди луговых цветов. Мы дремлем, сидя на стульях в саду под яблонями. Дэвид рассказывает Соланж о своих жизненных успехах. Он говорит о своем отце, студенте-французе. Это напоминает мне мою поездку в Нью-Йорк, но мне не хочется поддерживать разговор. Жарко, и я зеваю, убаюканный ароматом сада. Приближается время отправления поезда, и Соланж спрашивает:

— Вы останетесь ночевать?

Дэвиду надо возвращаться. Завтра утром у него встреча в Париже по поводу телефильма, в котором ему предложили предстать в роли американского Кандида, открывающего для себя современную Францию; он хочет заработать немного денег. Соланж приглашает его приехать летом. Он почтительно благодарит ее. Она добавляет:

— И не манерничайте, расслабьтесь, малыш!

Мне же отдых на природе пойдет на пользу. Пока я дремлю, моя старая подруга везет Дэвида на вокзал в Дьепп. Машина шуршит по гравию. Через четверть часа, почувствовав приятную вечернюю свежесть, я решаю пойти прогуляться по берегу моря.

Я часто гулял по этому обрыву вдоль берега моря. Тропинка вьется среди травы, нависая над морской гладью с ее изменчивым цветом: зеленые катящиеся волны во время шторма, маленькие белые барашки при морском бризе, небо и море одного и того же серо-стального цвета или нежно-голубая вата, как сегодня.