|
В этом преимущество работы в «Такси Стар»: на такси ездят руководящие кадры. Когда-нибудь моя редакционная статья попадет на глаза специалисту по набору высококвалифицированных кадров. Я выпускаю залп: «Не подсчет ли результатов голосования правительством объясняет некоторое ослабление контроля за движением в Париже, ведь мэр принадлежит к другому политическому лагерю?!» Моя полемическая смелость вызывает у меня улыбку. Я поворачиваю голову, надеясь увидеть, что остальные пассажиры разделяют мое удовлетворение. Но вижу лишь ошеломленное лицо молодого американца, с которым познакомился вчера вечером. В светлом костюме, с соломенной шляпой на коленях, он, посмотрев на меня как на сумасшедшего, произносит:
— Извините, я не хотел вам мешать. — Что ты, напротив. Я искал тебя! — Я сел в поезд в последний момент. Но не обращайте на меня внимания, продолжайте работать. Я ценю его деликатность, но опасаюсь, что столь редкое вдохновение пройдет. Надо ловить момент. Поблагодарив Дэвида, что он позволил мне закончить эту «важную» статью, я лихорадочно поворачиваюсь к клавиатуре компьютера, чтобы сформулировать вопрос в философском смысле: «Как связать воедино неотложные потребности каждого и усилия города ради всеобщего блага?» Читка и корректура занимают у меня еще полчаса. Когда я оглянулся, чтобы продолжить разговор, то обнаружил, что американец заснул, На подъезде к Дьеппу я стал его трясти. Он поднял взлохмаченную голову и вяло произнес: — Простите… — Перестань обращаться ко мне на «вы» и все время извиняться. Я познакомлю тебя с Соланж, она моя лучшая подруга — хотя на тридцать лет старше меня. Это очень образованная женщина. Когда я учился, я все время скрывался у нее. Разглагольствуя, я в сопровождении своего чудаковатого спутника в походном костюме вхожу в здание вокзала. Над фуражками и шиньонами виднеется морщинистое лицо Соланж, ее тело напоминает высокое сухое дерево. Я подаю ей знак, Дэвид собирается поцеловать руку Соланж, полагая, что так надо обращаться со светскими женщинами. Но она вскидывает руки с восклицанием: — Погода прекрасная, вы правильно сделали, что приехали! Американец, не ожидавший ее жеста, так и остается стоять, согнувшись пополам. Соланж удивляется: — Странный у вас друг. Затем Дэвиду: — Выпрямитесь, дружище! И в машину… Маленький автомобиль едет вдоль портовой гавани Дьеппа, где покачиваются мачты яхт. Мы поднимаемся на плоскогорье со стороны Варанжвиля. День теплый, предвещающий начало лета. Через открытые окна машины доносится запах цветов. В просвете между двух скал светится томное, подернутое дымкой синее море. Соланж обращается к Дэвиду: — Похоже, вас это интересует. Я все вам расскажу. Только не перебивайте меня. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году мой прадед построил эту виллу, куда приглашал художников и музыкантов. Он сделал состояние в промышленности и надеялся прослыть меценатом. Дэвид внимательно слушает. Какая-то машина идет справа на обгон. Соланж в ярости поворачивается к лихачу, грубо показывая ему средний палец, и прибавляет газ. Дэвид не верит своим глазам. — Так вот, молодой человек, в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году… Я познакомился с ней, когда мне было семнадцать лет. Мои дед с бабкой отдыхали летом на соседней вилле. Они познакомили меня с Соланж во время одного приема, и мне сразу же понравилась в ней смесь утонченности и грубости, не имевшая ничего общего с чопорными манерами гаврской буржуазии. Соланж была очень начитанной, но ругалась как извозчик. Когда я переехал в Париж, она часто приглашала меня на выходные в свое нормандское поместье. Она меня ободряла, верила в мой талант. Мы беседовали в ее салоне, выходящем на море, как в убежище, освобождающем от всех страхов и тревог. |
