Перед тем как открыть дверь подъезда, я проверяю свой мобильный телефон, который отключил на время ужина. За последний час четыре раза звонил один и тот же абонент. Мне не знаком номер, но я узнаю голос на автоответчике:

«Привет, Сверчок (прозвище, которое он мне дал). Это Паскаль Блез. Я в твоем районе. Хотел выпить стаканчик. Если услышишь это сообщение, перезвони мне».

В обычный день я бы выключил телефон и пошел спать, решив, что неразумно продолжать пить, да и какая польза в еще одном разговоре с уже известным человеком, чтобы утром не быть усталым. Но мое хорошее настроение заставляет меня нажать на кнопку «Вызов». После нескольких гудков я различил в гуле голос своего товарища. Мы быстро договорились встретиться в кафе на набережной.

Паскаль Блез — это мой товарищ антилец, с которым я познакомился незадолго до депрессии. Мне было тридцать лет, и я пробовал себя в кино в различных амплуа: ассистент, сценарист, автор короткометражек, кинокритик… Не сумев профинансировать свой полнометражный фильм о себе самом, который должен был принести мне славу, я тратил оставшиеся деньги в обществе полуночников-кокаинистов, любителей завтраков в Довиле. Однажды вечером, когда мы танцевали в мастерской под неизданное старье Джеймса Брауна, я пошел поговорить с ди-джеем. Это был огромный негр со стрижкой растафари — это все, что он сохранил от своего культа. Мы трепались до самого утра и нюхали героин, обнаружив общую склонность к пассивным удовольствиям. С тех пор мы видимся два-три раза в год.

Сегодня вечером ди-джей Паскаль ждет меня во Дворе Чудес. Я часто заходил в здешнюю табачную лавочку, которая работает допоздна; здесь собираются бродяги и шоферы такси. Еще с улицы я заметил, что стекла помутнели от дыма. Когда я открыл дверь, мне показалось, что я попал в старую таверну где-нибудь в Лондоне или в Амстердаме, поскольку около бара толпились не посетители, там собирался паноптикум кривых, распухших, изувеченных шрамами и изможденных рож. Там, в удручающей жаре, играли на деньги и при скудном освещении толпились пьяные. Беззубый подонок из Бретона размахивал карточками лото; два африканца с приплюснутыми носами следили за розыгрышем тиража «Рапидо»; толстый китаец заказал кружку пива и поднял ее, чтобы чокнуться, но на него никто не обратил внимания.

Над дверью в туалет красовалась статуя Жанны д’Арк с лилиями на знамени. На стене, напротив, около кассы PMU, — бюст Людовика XVI на фоне плакатов, прославляющих Людовика XX. Бюст был покрыт жиром и копотью. Шум кофеварок заглушал музыку: религиозный гимн сторонников шуанов. Бедолага-алжирец со скверно выбритой физиономией улыбается, глядя на меня, и я любуюсь этой мешаниной: в самом центре Парижа этот клубок противоречий, где перемешались азартные игры, ностальгия по монархии, иммигранты из третьего мира и ди-джей Паскаль Блез в углу слева, разговаривающий с абсолютно пьяным коммивояжером. Мой друг сбрил свою шевелюру и ходит в шапочке. Молодой человек в костюме, облокотившись о стойку, с интересом слушал разговор.

Я незаметно подошел к ним. Они спорили, кто из музыкантов лучше — Джеймс Браун или Джонни Холлидей. Коммивояжер пил «Рикар» и был за Джонни. Возмущенный, Паскаль заказал пиво, он не считал Холлидея артистом, поскольку Джеймс, по его словам, был истинным гением второй половины XX века.

— Это потому, что ты черный. Для вас в музыке важен только ритм, и ничего больше!

— Я метис, а мои предки были аристократами — фехтовальщиками! — возразил антилец, в то время как любитель анисового ликера, кривя рот, спел куплет своего идола, а потом залпом проглотил содержимое своего стакана.

Сидевший рядом с ними молодой человек улыбался. В стороне от них двое трансвеститов в кожаных юбках ждали у табачного киоска. Патрон обслуживал клиентов в обрамлении сигарет, карточек лото, статуэток Девы Марии.