Его речь затянулась. Наступала ночь. Около бара люди, подняв головы, смотрели на экран, каждые пять минут сообщавший результаты розыгрыша «Рапидо». После второй кружки пива Тутанхамон повернулся к жене и попросил ее что-нибудь спеть. Фредерик все твердил о положении актеров, когда Офелия встала, провожаемая влюбленным взглядом мужа. Подойдя к бару, она объявила свой номер под безропотным взглядом патрона. После чего запела старую народную песню:

Немцы туристы отбивали такт. Группа пакистанцев, уборщиков метро, хором подхватила припев. Огромный негр в шапочке имитировал ударные. Один хулиган в бейсбольной кепке осмелился свистнуть. Офелия во фраке мрачно посмотрела на него и, подойдя к нему вплотную, подбоченилась и во все горло спела строфу ему прямо в ухо. Он не осмелился продолжать. Посетители были в восторге, и актриса пошла по кругу, собирая деньги. Под гром аплодисментов она вернулась к столику с пятьюдесятью франками:

— Вот видите, стоит мне только начать!

Дэвид поздравил ее:

— У вас действительно комический дар…

Это было бестактно. Офелия оборвала его:

— Я настоящая актриса, месье, а не массовик-затейник. Моя стихия — поэзия, трагедия и меланхолия. Вот что вы должны объяснить в Нью-Йорке!

Рассерженный последней репликой, Жозе сказал:

— Дорогая, ты устала, нам пора домой.

Она вопросительно посмотрела на него и сказала:

— Да, ты прав, пошли спать.

Оставив Дэвида одного во Дворе Чудес, четверо бродячих актеров с костюмами и с инвентарем вышли из-за стола. Они отправились домой спать и набираться сил для завтрашнего дня.

6. Ночью

Около полуночи Эстель отвозит меня назад. Она тормозит около моего дома. После красного вина она в хорошем настроении. Ей кажется, что ужин был очень милым и что я оценил ее друзей с богемным загородным особняком. По ее мнению, директор рекламного отдела отметил меня, хотя не сказал мне ни слова — это как раз доказывает, что он передо мной робеет! Он, конечно же, даст мне ход. Эстель сияет, и мне не сразу удалось убедить ее отпустить меня домой. Теперь она знает, что мы можем спать вместе, и ей этого достаточно, а мне это дает некоторые преимущества: например, возможность спать дома одному, и как минимум неделю передышки до следующего раза. Она согласится, чтобы я сохранил независимость, если ее убедить, что это будет способствовать гармоничному развитию нашей связи.

Перед тем как выйти из машины, я легким поцелуем касаюсь ее губ. Она машет мне через ветровое стекло, и я ей отвечаю выразительной мимикой. С сегодняшнего утра жизнь представляется мне уже не ужасной скачкой к смертельному финалу, а скорее сладострастной потерей времени. Реакцией на несчастье была волна счастливой глупости, хлынувшая в мою кровь; я каждую минуту наслаждаюсь ее красотой, ее безобразием, отсутствием красоты или безобразия, и мне хочется любить мир таким, каков он есть, мне кажется, что я скольжу меж временем и миром вещей.

Жарко. Пока Эстель отъезжает, я стою на тротуаре. Люди компаниями направляются в сторону Les Halles, собираясь повеселиться в душных переполненных погребках; они идут тратить свои деньги в ночные клубы, где им будет хамить обслуга. Швейцар, обращаясь к ним на «ты», впустит их не сразу, заставив ждать; теснимые толпой, они с трудом протиснутся в бар. Не реагируя на их жалкие улыбки, бармены будут третировать их как голодных псов; десять минут им придется ждать жалкую порцию виски с кокой, прежде чем с извинениями заплатить. Самые бедные ограничатся тем, что останутся на улице, на углу улиц, где корейцы, не имеющие лицензии, продают блины туристам, представителям криминального мира, полицейским, психопатам, алкашам и прочей публике Les Halles, которая каждое утро просыпается на помойках Парижа.