— Буржуи достали меня своим классовым искусством. Я хочу показать, что современная девчонка хочет спать с парнями, целоваться и бросать их. Я за сверхпровоцирующую литературу, затрагивающую темы секса, написанную классным языком…

Она развивала свою мысль, когда у входа в салон раздались выкрики. Сначала никто не придал этому значения, но шум усилился.

— Дайте мне пройти, хамы!

Все повернули головы в ту сторону, откуда донесся крик, и Дэвид узнал Офелию: в цилиндре и фраке, она напоминала ярмарочный персонаж, желающий прорваться в круг. Девушка пресс-атташе с рюкзаком за плечами пыталась задержать ее:

— Я же сказала вам по телефону, что вас не приглашали.

Привлекши к себе внимание всей аудитории, Офелия воспользовалась своим преимуществом и крикнула с пафосом:

— Дамы, приятного аппетита!

Ничего не понимавшие гости переглянулись. Офелия с пафосом продолжала:

— Приветствую вас, дамы! Я чтица на вольных хлебах! Офелия Богема, друг поэтов и ваша, созидательницы, тоже. Прошу уделить мне минуту внимания. Я актриса, чтица, поэтесса и рассмотрю любые предложения.

Растерявшаяся пресс-атташе наблюдала за реакцией зала. Прервав тишину, кто-то выкрикнул из-за стола:

— Пусть говорит!

— Спасибо, дорогая подруга. Я прочту вам стихотворение Верлена, которое изучала долгие годы в поисках верной жестикуляции.

Сказав это, она воздела руку к небу. Многие заулыбались. Как эта девушка попала сюда? Сидевшую слева от Дэвида искусствоведшу, не желавшую говорить, похоже, интересовала только ее тарелка. Сосредоточившись, Офелия начала дрожащим голосом, почти пианиссимо:

Закрыв глаза, она чертила в воздухе руками фразы. Перейдя на крещендо, она всхлипнула и продолжила дальше. За столами нарастал смех, но она хорошо держалась и не боялась саркастического отношения публики:

Очарованный ее апломбом, Дэвид ожидал громких аплодисментов. Но раздался раздраженный ропот:

— Довольно! Бездарь!

— Рембо, а не Верлена!

Автор романа «Хочу оргазма» вполголоса объясняла:

— К чему эта чушь?! Сейчас не время буржуазной поэзии и александрийского стиха. Если тебе нечего сказать, то лучше заткнись!..

По-прежнему устремив взгляд в свою тарелку, в которой остывала еда, искусствоведша насмешливо хихикнула. Офелия продолжала:

К концу вновь начавшиеся разговоры совершенно заглушили чтицу, которая, закончив последний стих, воскликнула:

— Подумать только, и вы считаете себя представительницами французской культуры!

Рядом с ней маленькая пресс-атташе с рюкзаком за плечами выкрикнула:

— Хватит, мадемуазель, вы добились, чего хотели, а теперь оставьте нас в покое!

Наконец дама искусствовед, молчавшая с самого начала ужина, встала, вся красная, и крикнула:

— И это поэзия?

После чего опять упала на стул под аплодисменты половины собравшихся.

Дэвид страдал. В Офелии во время этого выступления с Верленом перед собравшимися на официальном обеде было что-то героическое. Направляясь к выходу, она заключила:

— Прозябайте в своем убожестве, ничтожные создания!

Американец тоже встал. Оставив на столе салфетку, он пересек холл и вышел на улицу. Впереди, в нескольких метрах от него, Офелия в цилиндре решительной походкой уходила в ночь. Он позвал:

— Офелия!

Она замедлила шаг, но не обернулась. Дэвид бросился вдогонку, обогнал молодую женщину и вдруг заметил, что она плачет. Всхлипнув, она резко сказала ему:

— Самодовольные, презрительные, все вы одинаковые!

Ее покрасневшие веки на лице милой испанки припухли. Дэвид уверял ее:

— Да нет же, я люблю вас, Офелия…

Она отрицательно покачала головой.