Энни не оставалось ничего иного, как уставиться в огромный котел с двойным дном. И она сразу увидела, что он прав. Мельчайшие капли влаги осели на стенках, и темно-коричневая масса шоколада начала понемногу отставать по краям, свертываясь в зернистые комочки.

– Прошу прощения, – спохватилась она, изо всех сил удерживая слезы. – Я думала, что делаю все так, как вы…

Помпо прервал ее коротким взмахом руки:

– Нет-нет! То, что я говорил вам, и то, что написано об этом в книжке, все это только слова. Рецепт шоколада, в котором вы можете быть безоговорочно уверены, должен быть вот тут, – он постучал по своей груди. – И вот тут, – он коснулся пальцем своего пушистого белого виска, и его глаза на розовом, напоминающем гиббона, лице вспыхнули огнем.

– Позвольте, я попробую еще раз сначала. На этот раз я не ошибусь! Я…

Но снова он прервал ее, на этот раз хлопнув себя по белому переднику, на котором, несмотря на раннее утро, красовалось шоколадное пятнышко, – будто шуганул ее, как бродячую кошку, путающуюся под ногами.

Кровь застучала у нее в висках. Щеки вспыхнули. Но тут с другого конца длинного стола ей подмигнул Эммет и ободряюще поднял вверх большой палец. Да благословит тебя Бог, Эммет! Всегда улыбнется, утешит. Среди холодной стали и кафеля кухни его рыжие волосы казались солнечным пятном. Непринужденный, внимательный, бесконечно рассказывающий на своем протяжном техасском наречии про чудеса Парижа – то про «Оранжерею» с лилиями Монс; то про скрипача на рынке, который играет Моцарта, как ангел; то про крошечный магазинчик на Де-Пранс, где продаются только пенковые трубки, вырезанные в виде лиц знаменитых людей мира.

Она смотрела, как Эммет взял с плиты кофейник и налил через ситечко кофе в две китайские керамические чашки. Значит, уже перерыв. В девять тридцать Помпо позволял им роскошный перерыв в десять минут. Эммет делал ей знаки, приглашая к столу. Но неужели уже девять тридцать, так поздно? Она приступила к работе в шесть утра и думала, что прошло не больше часа.

Внезапно силы оставили ее. Словно невидимые мешки с песком отяготили руки и ноги. Она подняла глаза на медные корабельные часы над дверью, ведущей в верхний этаж. Надо поторапливаться, пока не загустел кипящий на плите сироп для нуги.

Энни прошла вслед за Эмметом в маленькую подсобную комнатку, уставленную холодильниками из нержавейки. Он шел крупными шагами, слегка прихрамывая, что было почти незаметно. В каждой огромной загорелой руке он нес по чашке, засунув за ручки по толстому пальцу, с такой трогательной осторожностью, что Энни не удержалась от улыбки. Его мощная мускулистая грудь, похожая на ствол дуба, была обтянута красным шерстяным свитером. Он носил потертые джинсы и ковбойские сапоги с задранными носами, которые грохотали по кафельному полу, словно отплясывали чечетку. Если бы он не рассказал ей про свою увечную ногу, она ни за что не догадалась бы, что здесь нечто более серьезное, чем небольшой вывих щиколотки. Но когда его спрашивали об этом другие, он широко улыбался – во всю ширь Техаса – и протяжно объяснял:

– Единственная болезнь, какой я страдаю, это веснушки. Дьявольская штука! Наверно, в детстве любил смотреть на солнце через сетку от москитов.

А Энни нравились его веснушки. Ей все в нем нравилось, даже манера говорить – небольшая техасская гнусавость, которую он намеренно преувеличивал, когда желал подурачиться; и все его деревенские выражения, которые живо напоминали ей Мусю и Долли тоже. Несмотря на открытость, в нем было что-то таинственное.

Когда она спросила, откуда он родом, он ответил:

– Можно сказать, отовсюду.

Со временем она узнала, что он вырос в Техасе, где его мать поселилась со вторым мужем, когда умер его отец.