Не прошло и нескольких минут — жахнуло так, как будто бы на землю обрушилось небо. Видно, атланты, не удержав его на своих плечах, просто сбросили его за ненадобностью, от чего оно громыхнуло и затряслось под ногами.

Фронтовая линия русских озарилась сотнями белых вспышек. Стреляла малая и большая артиллерии; грозно ухали тяжелые гаубицы и мортиры, и на крепость, уже изрядно покалеченную, во многих местах подремонтированную и залатанную, упали тысячи снарядов.

Форты, бастионы, равелины и казематы сотрясались от бесчисленных взрывов. Вспыхнул склад с обмундированием. За ним столь же ярко заполыхал склад с резиной, пустив в сумрачное небо клубы темно-серого дыма. Город заволокло чернотой, едкая гарь проникала во все щели, заполнила пустые помещения, тяжело стелилась по земле, не давала возможности дышать. А грунт, поднятый взрывами в воздух, не желал опускаться, встав между землей и небом непроницаемой стеной.

Прошло немало времени, но артналет не прекращался. Снаряды продолжали взрываться внутри крепости, разбивали стены фортов, выворачивали с корнями деревья, осколками начиняли землю, разрывали живую плоть; сокрушали незыблемое, превращали в пыль разрушенное.

В какой-то момент наступила оглушительная тишина. Эрнст Гонелл подумал, что барабанные перепонки лопнули, не выдержав грохота орудий. Притронулся ладонями к ушам, рассчитывая обнаружить кровавые струйки. Услышал легкое шуршание от прикосновения пальцев к перепачканной гарью щеке, а в углу комнаты, рядом с обрушившейся стеной, стиснув голову руками, глухо стонал контуженный ординарец.

Эрнст Гонелл глянул на часы и невольно удивился: оказывается, артналет продолжался всего пять минут, а ощущение было таковым, как если бы он провел под взрывами несколько часов. Временные понятия сместились. Время не шло равномерно и последовательно, как происходит в обычной жизни, оно вдруг то растягивалось до бесконечности, а то спрессовывалось и ускорялось, и тогда день проходил очень быстро. Невольно возникала мысль, что проживаешь еще одну жизнь, возможно, чью-то другую. На фронте такое случается.

Глянув в амбразуры, Гонелл не увидел позиции русских. Стена, состоящая из поднятой пыли, дыма, гари, заслонила не только вражьи позиции, она закрыла и небо. Показалось, что наступил вечер, и только стрелки часов, уверенно продолжавшие отсчитывать прожитые секунды, терпеливо и бесстрастно говорили, что это не так.

Эрнст Гонелл поднял трубку. И в ней была тишина — связь прервана. В полумраке он рассмотрел посыльных, лежавших на полу прикрыв голову руками, они продолжали, стиснув зубы, дожидаться артиллерийских ударов.

— Вы двое, ступайте к капитану Кройсбаху и соберите данные о погибших и раненых. Их должно быть немало после этого ада. А вы… — Он посмотрел на трех посыльных, уже поднявшихся, старавшихся выглядеть перед комендантом города-крепости боевито. Полевая форма, обсыпанная серой штукатуркой, потеряла первоначальный цвет, смотрелась неряшливо и грязно. Но под строгим взглядом Эрнста Гонелла никто из присутствующих не решался смахнуть с френча и с брюк налипший сор. — Вы поторопитесь к майору Шлоссеру в пехотный полк. Пусть он выделит солдат для переноски раненых. Налет может повториться в любую минуту, как только уляжется пыль. В крепости есть еще немало безопасных мест, где можно укрыть раненых. Связь должна работать через несколько минут, — строго посмотрел генерал-майор на связистов.

Подступы к крепости охранял батальон СС (наиболее боеспособное соединение гарнизона под командованием штандартенфюрера СС Маттиаса Эберле), десять человек из которого несли службу при штабе. На то были свои причины: существовала немалая вероятность, что в Цитадель может просочиться группа русских диверсантов.

Солдаты батальона СС существенно отличались от всех прочих защитников: лица невозмутимые; поступь, поворот головы, даже движение бровей выдавали в них людей, привычных к войне.