Я вышла из кареты и попала в объятия двух женщин. Прошла под темным холодным и сырым сводом, поднялась по ступенькам нетесаного камня, грязным и скользким из-за дождя, который пропускала дырявая крыша, и оказалась наконец в большой комнате – ее можно было бы назвать деревенской гостиной. Опустилась на стул и с недоумением огляделась вокруг.

Свекровь, держа меня за руку, с любопытством меня рассматривала. Мадам Бюфьер, кругленькая маленькая женщина, свежая, розовая, досаждала мне нежностями и вопросами, ей хотелось рассеять мое горькое недоумение, которое она принимала за робость. Появился г-н Лафарг, он попытался усадить меня к себе на колени, но я достаточно мягко отстранила его, и он со смехом заявил во всеуслышание, что я «умею ластиться к нему только наедине» .

– Ты представить себе не можешь, мама, как меня любит моя уточка! Признайся, цыпленочек, ты любишь меня до сумасшествия!

И, чтобы слова не расходились с делом, прижал меня к себе, ущипнул за нос и поцеловал. Самолюбие мое взбунтовалось, меня возмутило все – и нежности, и ласки, я дрожала от негодования, слыша, как меня превращают в птичник. Не в силах и дальше выносить эту пытку, я сослалась на крайнюю усталость и необходимость написать письма. Меня проводили в мою спальню, и я заперлась там с Клементиной.

Спальня по величине была не меньше гостиной, но почти совсем без мебели. В необъятной пустыне затерялись две кровати, четыре стула и стол. Я попросила принести мне письменный прибор, мне принесли старое перо, лист бумаги небесно-голубого цвета и разбитый горшочек из-под варенья, в нем в грязно-серой воде плавал клок ваты. Клементина хотела помочь мне раздеться, чтобы я могла прилечь, но мне было неспокойно одной в кровати, и я попросила Клементину прилечь рядом со мной. Я подумала, что, если вдруг задремлю, добрая девушка будет мне защитой. Спустя некоторое время я попыталась взяться за письмо. Мысли разбегались. Мучило гнетущее разочарование. Но не могла же я сразу огорчить своих близких отчаянием и тоской. Нет, мне этого совсем не хотелось. Я любила их и не могла пугать их тем, что мне открылось. Из гордости я сразу же взяла на себя роль жертвы. К тому же нас разделяла сотня лье… Им понадобился бы не один день, чтобы добраться до меня… А что будет со мной за эти несколько долгих дней?.. Что же мне делать. Господи?! Что делать?!

Серое небо с приближением ночи становилось все сумрачнее, и в этом сумраке обида от обмана становилась все нестерпимее. А как пугала меня встреча с г-ном Лафаргом наедине! Сегодня я уже никак не смогу ее избежать! Злость мне неведома, но болезненная обида, нанесенная прямо в сердце, душит меня негодованием, и я не в силах с ним справиться. Если бы в эту минуту г-н Лафарг взял меня за руку, мне стало бы плохо, обними он меня, я бы умерла.

И вдруг меня осенило решение: я уеду, сбегу хоть на край света, но ни за что не останусь ночевать в этих страшных, мрачных стенах. Решение принято, и я сразу немного успокоилась. Вот только нужно найти средство, как осуществить мое бегство. Воображение тут же пришло мне на помощь. Я сообразила, что смогу добиться от г-на Лафарга не только согласия, но даже приказа покинуть его дом, мне нужно только ранить его самолюбие, возбудить ревность, оскорбить чувство чести – я должна сказать ему, что не люблю его, что любила и люблю другого и предала свои новые клятвы, увидевшись с его соперником в Орлеане, что мысленно я уже изменила ему.