– Да что с тобой? Ну подумаешь, последним выступишь. Так еще лучше! Тебя точно жюри запомнит! А вот те, кто в середине, могут и замылиться.

– Просто не люблю ждать. – Марик пнул ботинком камешек и с сожалением заметил, как на начищенный верх его обуви тут же лег слой пыли. – Все уже не так, понимаешь?

Рудик не понимал. Он, кажется, готов был хоть сейчас, хоть ближе к вечеру выйти и спеть свой «Благодатный край» с одинаковым энтузиазмом. А Марик стремительно терял ощущение балканских звезд, которыми хотел поделиться со слушателями. И стрелки на его брюках уже не казались такими уж идеальными.

Алевтина Павловна ему, конечно, потом припомнит. Точно дедушке нажалуется, что Марик хамит. Давно ведь грозилась. Сейчас она промолчала, потому что конкурс впереди. А завтра ему достанется. Но думать об этом не хотелось. Марик прислонился к каменному постаменту дедушки Ленина, стоявшего у входа во Дворец, прижался к нему затылком и прикрыл глаза. Рудик примостился рядом.

– Маэстро…

– М-м-м?

– Тебе не нравится петь?

– Нравится.

– А как же музыка?

– Что музыка? Сочинять мне тоже нравится. Свое играть нравится.

– А может быть, чтобы человек и пел, и музыку писал?

– Почему нет?

Марик аж отлепился от постамента и открыл глаза.

– Не знаю, – вздохнул Рудик. – Мама говорит, надо выбрать одно дело в жизни и стать в нем лучшим.

– Ну так дела-то похожие! Если бы ты хотел песни петь со сцены и комбайном в поле управлять, то конечно. А почему ты спрашиваешь?

Рудик покраснел. Машинально подтянул штаны, хотя они и так хорошо держались на помочах.

– Да так… Я одну песенку написал. Посмотришь потом?

– Ты? Написал? Ну всё-всё, не кисни! Просто ты никогда ничего… Молоток! Посмотрю, конечно!

В их классе Рудик был чуть ли не единственным, кто не пробовал себя в сочинительстве. Почти все баловались аранжировками, кто-то писал мелодии к стихам Пушкина, кто-то сочинял для того инструмента, который осваивал по специальности. Такие эксперименты всячески приветствовались педагогами, да и друг перед другом ребята любили пофорсить оригинальной импровизацией на перемене. Но про Рудика все с первого класса знали, что он станет певцом, как его отец, и никто от него не ждал композиторских талантов.

– Иди давай, а то свой выход пропустишь. – Марик хлопнул друга по плечу. – Я тоже пойду, за тебя поболею.

* * *

Спел Рудик нормально. И руки раскидывал, и голову задирал, и голосил знатно. Жюри наверняка поверило, что этот мальчик очень любит родной край и готов его прославлять и дальше, на всесоюзном конкурсе например. По крайней мере, Марик на это надеялся, стоя за кулисами.

Потом они вместе стояли в буфете и пили компот из сухофруктов из одного стакана. Булочка тоже была одна на двоих – деньги из дома догадался взять только Рудик, а торчать им во Дворце предстояло еще добрых полдня. Марику в ожидании выступления, а Рудику в ожидании итогов, которые должны были объявить в самом конце.

К тому моменту, когда Марика вызвали на сцену, он уже хотел только домой. Белая рубашка казалась ему несвежей, брюки помялись, уголки бабочки печально обвисли. Но уже прозвучало: «Выступает Марат Агдавлетов», пришлось делать шаг на сцену.

Какой же она оказалась огромной! И полный зал Дворца Республики. Две тысячи двести человек! Марик не видел лиц, но ощущал внимание, направленное на него. Потом, уже будучи взрослым, он вспоминал то первое свое серьезное выступление и думал, что не так уж пристально на него смотрели.