Хок был поражен еще раз, ничуть не слабее, чем до этого. Личность! Он всегда был очень привязан к Амалии. Хорошенькая, живая и веселая, она охотно шла навстречу каждому желанию, стоило только его высказать, не старалась вытянуть из него побольше денег, была нежна и покорна. Только однажды — в самый первый раз — она симулировала оргазм, но, поняв, что он считает это унизительным для себя, никогда не повторяла этой оплошности. И все же… все же она была для него только любовницей — никак не личностью.

— И вот еще что, — продолжала между тем Амалия, решив, что Хок молчит потому, что втайне посмеивается над ней. — «Возделывай свой собственный сад», — говорил Вольтер. По-моему, только так и рассуждает человек благородный. А вы, милорд, бросили свой сад на произвол судьбы… где-то на севере страны.

— Что на тебя нашло? Я поверить не могу, что слышу такое: любовница покровительствует жене!

Амалия не откликнулась на шутку, продолжая хмуриться.

— Так я побит каким-то французским старцем? — Хок вздохнул, ероша свои густые иссиня-черные волосы. — Послушай, давай забудем про мою жену, просто забудем — и все. Сейчас неподходящий момент, чтобы напоминать мне о ней.

Его зеленые глаза призывно блеснули, и Амалия заволновалась вопреки своей воле и только что провозглашенным принципам.

— Будь по-твоему. — И она прижалась к его груди, с удовольствием ощущая, как жесткие завитки волос трутся о нежную кожу ее грудей.

На этот раз Хок не намерен был спешить. Он хотел эту женщину, свою любовницу… женщину, а не личность. Поглаживания по животу сменились более интимными ласками. У него ловкие пальцы, подумала Амалия, расслабляясь. Но когда мгновение наслаждения приблизилось, она неожиданно для себя произнесла вполголоса:

— Вот то, чем тебе следовало бы заняться с женой… Хок оцепенел от неожиданности. Ему показалось, что

Его язык, которым он только что так умело ласкал любовницу, превратился в кусок сырого теста.

— Да я не целовал ее даже в губы! — крикнул он, поднимая голову от влажных завитков внизу живота Амалии. — Я уже говорил, что жену не ласкают, тем более так! Знаешь, что бы с ней было? В лучшем случае она бы хлопнулась в обморок, а в худшем — забилась бы в истерике, обвиняя меня в том, что я оскорбил ее деликатные чувства.

— Ерунда! Вы, мужчины, ничего не понимаете в женщинах. Скажи, твоя жена физически устроена как-то иначе, чем я?

— Понятия не имею, как она устроена, — ответил Хок раздраженно. — Я не видел.

— Выходит, ты основываешь свои доводы на общепринятых представлениях, не подкрепленных опытом? Итак, леди по рождению и воспитанию противна сама мысль о совокуплении?

— Твой английский совершенствуется с поразительной быстротой, — съязвил Хок, буквально источая сарказм (к этому моменту его мужское желание постигла безвременная — и, похоже, окончательная — смерть).

— Я уже говорила: я не совсем невежественна. Однако, mon faucon, мне странно находить в тебе явные признаки глупости.

— По-твоему, я был глуп, когда обращался с женой с уважением, которого она заслуживает…

— Это я уже слышала, — отмахнулась Амалия. — Как раз это я и нахожу глупым. Ты вовсе не урод и как любовник, очевидно, выше среднего. А раз ты способен доставлять женщинам удовольствие, то просто обязан включить в их число свою жену.

Из нас двоих урод — это она. Она…

— Толстуха?

— Напротив, она стройна, с хорошей фигурой, но ее очки, прическа и этот мерзкий чепец!..

— Так вот почему ты отказываешься ласкать ее, как ласкаешь меня! Вот почему ты так ухватился за идиотскую идею о том, что джентльмен должен ограждать жену от своих вожделений! Это нелепо, mon cher!

— Прекрати начитывать мне морали, Амалия, а то и сама не заметишь, как станешь похожей на своего Вольтера!

— Но ты ведь понимаешь, что очки можно снять? И одежду, кстати, тоже.