Вообще-то лично я не сомневался в исправности артефакта, поскольку он не делал никаких иссечений тканей глаза, а всего лишь исправлял кривизну роговицы. Другими словами перл именно лечит, а не делает операцию. Оставалось убедить девушку в работоспособности артефакта и дать ей возможность самой с ним попрактиковаться. Для этого я не придумал ничего лучшего, как связаться с адмиралом Грейгом и поинтересоваться у него, где я могу найти штаб-лекаря Паскевича. Ну, не бегать же по Севастополю за каждым очкариком, предлагая свою помощь, а у лекаря в госпитале среди больных наверняка найдутся желающие поправить свое зрение на халяву.

Другими словами, Екатерина теперь могла поправить зрение не только отцу, но и другим страждущим. Впрочем, и её родители после небольшой практики могли бы делать то же самое, но с чуть меньшей эффективностью.

Уезжали мы из морского госпиталя, когда уже начало смеркаться, на карете, любезно предоставленной нам до этого адмиралом. Не знаю как меня, но Екатерину Дмитриевну не только простые матросы, но и мичмана с лейтенантами были готовы на руках нести с другого берега Южной бухты от госпиталя до самого дома Ушакова. А это по моим прикидкам что-то более трёх вёрст. Ну а как иначе, если княжна, дочь героя войны генерала Голицына, лично исправляла зрение морякам⁈ Благо Паскевич заставил больных умерить свой пыл, и всё обошлось искренними словами благодарности да поклонами до самой земли, которых на моём веку удосуживались только вдовствующая и правящая Императрицы — самому Императору люди при встрече кланялись только в пояс.

Кстати, сам штаб-лекарь тоже не был обойдён вниманием. Из моих запасов эссенции мы ему тоже сделали перл, корректирующий зрение. За это я получил заверения, что когда настанет время, они вместе с вице-адмиралом лично подберут людей из отставников да инвалидных команд, которые будут согласны осваивать мои крымские земли.

— Думаю, наша с Алексеем Самуиловичем агитация и не понадобится, — кивнул лекарь перед нашим отъездом на группу матросов в больничных халатах, обступивших моих двоих егерей. — Глядя на ваших людей, волей-неволей захочешь к вам под руку пойти. Сытые. Холёные. Одежда, как с иголочки. Хоть сейчас под венец.

— Так эти двое уже женатые, — пожал я плечами. — Моих же крестьянок в жёны и взяли. В качестве приданного я лично за каждую бабу дал новый дом, корову и участок земли под огород. Ну и вольную каждой выписал.

— А каковы были изначальные позиции для ваших рекрутов? — поинтересовался лекарь.

— Бесплатное обмундирование, продовольственный паёк и неплохое, на мой взгляд, денежное довольствие. Про возможность получить в жёны крестьянку с приданным я также сказал заранее, — объяснил я Паскевичу, чем заманивал своих егерей почти год назад. — Первое время ветераны жили в общежитии ткацкой фабрики, которое сами же и подлатали, но я и сам в то время спал, можно сказать, на сундуках. Сейчас те, кто не женат, располагаются в двух новых общежитиях, где у каждого своя комната.

Карета медленно катила по Екатерининской улице в сторону дома Ушакова. Внутри было немного прохладно, но уютно — кожаные сиденья мягкие, окна закрыты, а Екатерина Дмитриевна, утомлённая днём, почти задремала напротив меня. Я же смотрел в окно и думал.

Мир вокруг был другой. Не тот, что год назад. Не тот, что месяц назад. Каждый день он становился чуть ближе к тому, о чём я мечтал. Медленно, будто нехотя, но он всё же двигался вперёд.

Когда-то я просто делал Перлы. Простые и сложные, полезные и не очень. Теперь же через них менялись жизни. Здоровье, а с сегодняшнего дня и зрение, возвращалось к тем, кто его потерял. Люди находили работу, дом, семью и видели новые возможности.