Глава 16

Как и обещал Голицыным, утром первого октября я стоял возле дверей их особняка, а мой гружённый подарками Катран остался пришвартованным к причалу на пруду. Воздух был плотным, словно сама осень решила устроить проверку на терпение: холодноватый, но с лёгким ароматом прелых листьев и далёкого дыма.

Почему день рождения ребёнка празднуется не в последний день сентября, как указано в метриках? Всё просто: тридцатое выпало на среду, а это постный день. Какое удовольствие православным отмечать праздник, если за столом нельзя ни выпить, ни закусить? Вот Дмитрий Владимирович, как глава семейства, и сместил торжество на следующий день. Мудрое решение, особенно если учесть, что в доме уже неделю пекли пироги, готовили закуски и даже заказали у повара из Москвы торт, который, по слухам, должен был быть украшен золотыми листиками.

Но и тут вмешалась Церковь.

Дело в том, что первое октября — День Покрова Пресвятой Богородицы, один из тех праздников, когда даже самые занятые господа спешат в храм, чтобы исполнить свой долг перед верой. Так что меня, вместе с горсткой других гостей (в основном родственниками и соседями), хозяева потащили в храм Преображения, что находился всего в пяти минутах неспешного шага от особняка.

Оказавшись в притворе, я дождался, пока остальные прихожане возьмут свечи и пройдут через Красные ворота внутрь храма, после чего и сам подошёл к столу со свечным ящиком. Воспользовавшись лежащими на столе карандашом и бумагой, я быстро написал записку «О упокоении», подал её дьякону, находившемуся рядом, и опустил в кружку для подаяний «красненькую» ассигнацию. Не могу сказать, узнал ли меня священнослужитель, но память юного Александра мне подсказала, что этот же самый дьякон был при этом храме ещё в те времена, когда бабушка владела имением Захарово. Как бы то ни было, а моё подаяние не скрылось от взгляда мужчины, о чём он мне дал знать едва заметным кивком.

Спустя час литургия закончилась, и генерал в окружении семьи и гостей направился в верхний придел храма, чтобы почтить память брата, покоившегося здесь с тринадцатого года. Я же вышел из церкви и уже хотел прошмыгнуть мимо звонницы, чтобы оказаться за оградой церкви, как меня окликнула Екатерина Дмитриевна:

— Александр Сергеевич, вы куда собрались?

Вот глазастая! Сумела заметить мой побег. Но как же она хороша в этом голубеньком платке, слов нет!

— Решил родственника навестить, — не стал я скрывать своих намерений. — Его могила за оградой храма расположена. Если хотите, можете составить мне компанию.

Княжна приняла предложение, взяла меня под руку и мы не спеша пошли вдоль ограды.

— Вот мы и пришли, — остановился я около каменной плиты.

— «Под сим камнем покоится Николай Сергеевич Пушкин», — негромко начала читать Екатерина надпись на камне. — «Родился двадцать шестого марта восемьсот первого, скончался третьего июля восемьсот седьмого». Так это же ваш…

— Младший брат Николай, — кивком я подтвердил догадку княжны. — Мне было восемь, когда он заболел и умер. Мы в то лето, как обычно, всей семьей в Захарово проживали. Утром я пытался рассмешить брата и корчил рожицы. Он в ответ лишь слабо рассмеялся, а вечером его уже одевали для положения во гроб. Сейчас я его легко мог бы спасти, но история не приемлет сослагательных наклонений.

Екатерина задумалась, а я воспользовался моментом и принялся воздухом сметать в одну кучу опавшие листья, что валялись на могиле брата.

— Александр Сергеевич, надеюсь, мои мама с папой не очень докучали вам своей болтовнёй через артефакт связи? — вдруг поинтересовалась девушка.