Тосты еще долго продолжали следовать один за другим, но наконец они истощились, и ужин кончился.

Общество возвратилось в танцевальный зал, и музыка снова заиграла кадриль. Впрочем, многие федералы остались в столовой, где, радуясь тому, что избавились от дам, продолжали пировать уже во всю, допивая вино и доводя свое патриотическое воодушевление до высших градусов.

Считая этот момент благоприятным, дон Мигель решил воспользоваться им, чтобы побудить присутствовавших открыть свои тайные мысли и тем окончательно сделать их своими орудиями для выполнения задуманного им плана.

Проводив своих дам, он возвратился в столовую, сел между генералом Манчиллой и полковником Саломоном и, подняв бокал, громко произнес:

— Сеньоры, я пью за того федерала, который первый будет иметь, честь обагрить свой кинжал в крови рабов Луи-Филиппа, находящихся между нами и выжидающих благоприятного случая, чтобы упиться кровью благородных защитников американского героя, нашего вельможного и славного реставрадора!

Никто до сих пор не имел мужества так открыто, ясно и определенно выразить общую мысль, и потому тост молодого человека был встречен с бешеным восторгом. Долго не умолкал гром рукоплесканий и гул одобрительных криков. Даже генерал Манчилла, этот тонкий и проницательный человек, был обманут и поверил искренности дона Мигеля, хотя про себя и удивлялся развращающему влиянию этого смутного времени даже на такой характер и ум, какими обладал молодой дель Кампо.

Исполнив то, что считал великим, хотя и крайне тягостным долгом, то есть заронив искру в бочку с порохом, дон Мигель, удрученный и печальный, прошел опять к танцующим, отыскал свою кузину и сказал ей:

— Поедем, Гермоза.

— Что с тобой? — спросила молодая женщина, испуганная его бледным и расстроенным лицом.

— Ничего особенного, — с горечью ответил он. — Я только пожертвовал своим честным именем для спасения отечества. Не спрашивай меня больше ни о чем, Гермоза, прошу тебя. Пойдем отыскивать Аврору... Да вот и она! Аврора, идем!

Все трое сели в одну карету, которая высадила донну Аврору у дома ее родителей, потом, проехав шагов пятьдесят дальше, она остановилась у другой кареты.

— Ты здесь, Луис? — шепотом спросил дон Мигель, наклоняясь к полуопущенному окну кареты.

— Здесь, — также шепотом послышался ответ.

— Ну, пересаживайся скорее сюда, а я займу твое место.

Дверцы экипажей одновременно отворились, и молодые люди пересели из одной кареты в другую. После этого дверцы захлопнулись, и обе кареты помчались по разным направлениям. Карета, в которой теперь сидели дон Луис и донна Гермоза, рысью покатилась в Барракас.

Через несколько минут, во время которых молодая женщина рассказывала свои наблюдения и впечатления на балу, карету нагнали трое всадников. Двое преградили дорогу лошадям так неожиданно, что старый Хосе, сидевший за кучера, едва успел их сдержать, а третий подъехал к дверце и сладким, но дрожащим от быстрой скачки голосом произнес:

— Не бойтесь, сеньора. Мы люди мирные и не хотим причинить вам зла, напротив, желаем только охранять вас. Я знаю, что вас провожает сеньор дель Кампо, но место, по которому вам нужно ехать, пустынное и небезопасное, поэтому я поспешил догнать вас, чтобы помочь сеньору дель Кампо защитить вас в случае надобности.

Хосе и слуга дона Луиса, стоявший на запятках, приготовились выстрелить во всадников при первом их подозрительном движении. Дон Луис схватился за кинжал, спрятанный у него в боковом платье камзола.

— Это Маринио! — прошептала донна Гермоза, наклонившись к своему спутнику.

— Маринио? — с изумлением повторил молодой человек.

— Да... Это сумасшедший какой-то.

— Нет, не сумасшедший, а просто негодяй! Сеньор,— продолжал дон Луис, возвысив голос, — эта дама имеет достаточную защиту во мне, поэтому я прошу вас и ваших спутников удалиться.