<style name="Bodytext30">Митька… Он приходил в зимовье часто, став уже совсем большим. Отпустили его в тайгу, когда медведю пошла третья зима. Поначалу он почти каждый день наведывался к Кольке. Помогал ему заготавливать дрова. А натаскавшись бревен, выклянчивал у мальчишки сахар.</style>

<style name="Bodytext30">До глубокой осени ходил Митька с Колькой за малиной, грибами, а на зиму ушел. Мальчишка долго скучал. Выглядывал его из окна. Но Митька не приходил. Зато чуть позеленела трава, привел он к зимовью маленького медвежонка. И когда Колька дал Митьке сахар, тот, поймав лохматого своего сына, сунул сахар ему. Когда же пискун стал просить сахара еще, дал легкого шлепка под зад. Видно, забыл свое недавнее. Тогда Макарыч усмехнулся:</style>

<style name="Bodytext30">— Што? Учишь свово нехристя? Учи! Вправляй мозги. Да смотри не вывихни. Детва, она хочь чья, ласке лишь податлива…</style>

<style name="Bodytext30">Когда Митька пришел в последний раз? Макарыч вспоминал долго. Да, конечно, перед отъездом в город, к Кольке. Потом он не приходил. Но кто мог убить его? Убить для забавы… А вокруг ни одного человеческого следа. Лишь Митькины муки остались вокруг на исцарапанной земле, перевернутых пнях, корягах, изгрызанных деревьях, выдернутых кустах. Трудно он умирал…</style>

<style name="Bodytext30">«Ох и плохо эдак-то. Враз две печальные вести Кольке понесу», — подумал Макарыч.</style>

<style name="Bodytext30">Он шел, согнув плечи, не замечая больше ничего вокруг. Ноги двигались сами по себе. Лесник </style><style name="Bodytext30">был теперь далеко отсюда. Воспоминания опять унесли его в каторжное прошлое.</style>

<style name="Bodytext30">Довелось как-то на лесоповале троим каторжникам медведя убить. Разбудили его в берлоге, а едва тот выскочить попытался, навалились разом да насмерть уложили. Потом на костре долго свежину жарили. Ни с кем делиться не хотели. Да недолго в сытости побыли. То ли рок, а может, и впрямь верховой ветер сделал свое: подрубленное дерево неожиданно затрещало, хотя рубить его едва начали, и подмяло под себя всех. Двоих насмерть. Одного, что горбатым с того дня сделался, в морозилку быстренько отправили.</style>

<style name="Bodytext30">Сказывали шепотом каторжники, будто тех троих Бог наказал за медведя, в котором, видно, душа была человечья. Слыхал Макарыч, будто людей, убивших скопом хоть одного медведя, навсегда Господь радостей и счастья лишает.</style>

<style name="Bodytext30">«Видать, и мине владыка порешил на удачах за эдакое. Ить сколь за жисть ведмедей сгубил! Но</style><style name="Bodytext30">н</style><style name="Bodytext30">е и подчесть не под силу. А серед их и матухи</style><style name="Bodytext30">были… За грехи и обходит судьбина улыбкой. Ни в жисть не проститца содеянное. И чево я ишо от Кольки жду? Знать, поставил Господь на мине свой крест, ан нет на мине угомону», — ругал себя Макарыч.</style>

<style name="Bodytext30">Он и не заметил, как на вершинах деревьев уже повисли испепеленные сумерки.</style>

<style name="Bodytext30">«Знать, с Акимычем планиды наши схожи. Довидетца и мине на печки кончины дожидатца. От ужо не помышлял», — невесело подумал лесник.</style>

<style name="Bodytext30">А тайга становилась все темнее, непроглядней. И только почувствовав холодок, Макарыч понял, что наступает ночь, и прибавил шагу.</style>

<style name="Bodytext30">Вскоре заметил меж деревьев лохматое пламя костра, услышал голоса, обрывок песни, смех.